Коммунальная на Социалистической
История в изложении Нинели Виленовны получилась не только забавной, но и поучительной. Митина от природы была неплохой рассказчицей, да ещё сказывался воспитательский опыт. Периодически она развлекала соседей сценами из детсадовской жизни. Чаще всего героиней повествований была пятилетняя барышня Марина Соркина. Блиставшая «изысканным воспитанием» деточка, переступив порог старшей группы, останавливалась у двери и шаркала ножкой. Затем она чётким шагом подходила к воспитательнице, смотрела той прямо в глаза и очень вежливо, грассируя, произносила: «Здг‑гаствуйте, Нинеленовна. Я сегодня пг‑госнулась, умылась, оделась и к Вам пг‑гишла». Как‑то раз пресловутая Марина сообщила, что на обед она ест «только кугу‑гябу», и отказалась брать в рот что‑либо другое. Пришлось провести вежливую беседу с забиравшим её «папой Согкиным», как именовала его дочь. Неестественные манеры девочки Митиной не нравились, но она старалась относиться к ним с юмором.
Пока Нинель говорила, в кухню постепенно стекался квартирный люд. Первоначально возникшие у чёрного хода дети то приходили, то разбредались по своим углам, пока в конце концов не обосновались в общей комнате, примостившись на перевёрнутом, столетней давности корыте Шуриков и старой коляске Сильвы. Участники вчерашних событий, они всё равно с удовольствием слушали о разыгравшейся комедии.
Вскоре на коммунальной сцене появилась ходившая в парикмахерскую Раиса. Тоже почему‑то через чёрный ход. С загадочно романтическим видом, слегка касаясь кончиками пальцев новой причёски, она поинтересовалась, что происходит. Ей никто не ответил, и она осталась в кухне слушать рассказ со своим участием.
Последним, в отличие от остальных, через парадный вход пришёл Лев Эдуардович и тут же живо включился в собрание на последних фразах повествования:
– А давайте‑ка на чай все к нам! – и, предупреждая возможные протесты, пояснил: – У нас места больше всего. У Вас, Елизавета Марковна, комната, конечно, самая большая, но мебели, простите, тоже не мало. А уж про вашу, товарищи Митины, простите, «бытовку» и говорить нечего. В кухне просто неуютно. Так что милости просим…
Никто не возражал, и спустя минут десять все дружно уплетали дивное творение Ростислава Митина за круглым столом Пичужкиных. О том, что скоро ужин и можно испортить аппетит, никто не думал. А кое‑кто думал, что в квартире волей судьбы появился второй кулинар‑любитель и, вполне возможно, теперь поживиться вкусненьким можно будет гораздо чаще, чем прежде. Утренние события несколько поблёкли на фоне желудочных радостей, а про появление никому не известных Шуриков‑Ивановых большинство присутствовавших и не знало.
* * *
Насытившись и насмеявшись над вчерашней незадачей, соседи приступили к обсуждению неизбывных вопросов коллективного проживания. Вспомнили о том, что некоторые задерживают плату за электричество и Елизавете Марковне приходится платить за всех и ждать, а пенсия есть пенсия. «Некоторые», находившиеся после поедания сластей в благодушном настроении, стали искренно извиняться и говорить, что больше такое не повторится. Сверили очерёдность дежурств. Посетовали, что так и не установили водогрей, что так надоело жить без горячей воды и бесконечно таскать чайники и тазики по комнатам. Потом плавно перешли к мечтам об отдельных квартирах. Рассчитывать на получение жилья формально могли только Митины, стоявшие на очереди. Остальные не имели либо права на улучшение из‑за обилия квадратных метров, либо денег на кооперативное счастье, либо возможности произвести обмен. Вспомнили Шуриков, у которых хотя бы дети устроены. Пофантазировали о капитальном ремонте, коли уж они обречены на вечное совместное существование в отдельно взятой Квартире номер семнадцать. Поспорили о целесообразности замены паркета.
– А кстати, – на фоне бурных дебатов по поводу цвета стен в кухне и ответственного за покраску вдруг задумчиво произнёс Ростислав, – Елизавета Марковна… Извините за бестактность… Можно узнать…
Все замолчали и дружно уставились на Ростислава.
– Да‑да, – полувопросительно ответила Вольская.
– Хотелось бы узнать…
– Ну, не тяни! Уже всех заинтриговал! – воскликнула Нинель.
– Елизавета Марковна, а Вы‑то как застряли в этой коммуналке? Вы. Лауреат, заслуженный деятель. Личность известная – и в коммуналке, – стесняясь, но не в силах сдержать любопытство, наконец закончил Митин.
Вольская ничуть не смутилась.
– Видите ли, Ростислав, – начала она, остановилась, словно что‑то вспомнив, и негромко рассмеялась. Вслед за ней рассмеялась Раиса. Между ними возникло мгновенное взаимопонимание.
– Что это с вами? – удивился Лев Эдуардович.
Женщины вместо ответа, глядя друг другу в глаза, выдали непонятный диалог:
– Дядя Павел, Вы шпион?
– Видишь ли, Юрий… – и захохотали уже в голос. К ним присоединилась Нинель.
– Это же «Адъютант его превосходительства», вы что, не помните? Все же смотрели, – сквозь смех пояснила она. – Просто очень уж похоже прозвучало… Эти интонации…
Успокоившись, Вольская смогла продолжить:
– Я никогда не рассказывала. Случая не было, а в общем‑то, и дела никому не было… Видите ли, – она снова как бы сглотнула смешинку, но сдержалась, – когда‑то вся эта квартира принадлежала нашей семье.
Присутствовавшие не были готовы к такому признанию. Какое‑то время они ошарашенно молчали. Первой заговорила Нинель:
– Елизавета Марковна… Мы думали, что Вы получили комнату после войны… Я думаю, что я могу от лица всех… Я думаю, остальные поддержат мою просьбу… – она обвела глазами присутствовавших. – Елизавета Марковна, расскажите нам, пожалуйста, как же всё было… Как так получилось, что Вы здесь… Вы остались одна…
– Елизавета Марковна, расскажите, пожалуйста, о себе, о вашей семье, – просто сказал Лев Эдуардович.
– Что же. Никакой тайны нет, – начала Елизавета, а все остальные притихли и приготовились слушать.
Квартира принадлежала семье Вольских почти с момента постройки дома, а было это без малого сто двадцать лет назад. Дедушка Елизаветы, Георгий Васильевич Вольский, служил управляющим у Филипповых и выкупил её у хозяина дома, когда переехал в Петербург из Москвы.
– Знаете, знаменитая московская династия. У нас, в Петербурге, были булочные‑кондитерские на Невском, на Садовой… – пояснила Елизавета Марковна, больше для младшего поколения.
Единственный сын Георгия Вольского, Марк Георгиевич, имел частную врачебную практику, а его супруга, Мария Дмитриевна, в девичестве Вознесенская, была зубным техником. Мария Вознесенская происходила из семьи священнослужителя, и при этом у неё ещё в раннем детстве проявился интерес к естественным наукам. Отец увлечения дочери не одобрял, но и выбору её не препятствовал, понимая, что в современном мире молодёжь смотрит на жизнь иначе. Характер у Марии Дмитриевны был своевольный – и в кого только уродилась, поэтому, когда она выбрала медицинскую профессию, родителям оставалось только согласиться.
