Моя борьба. Книга пятая. Надежды
Я подумал, что он мог бы быть героем какой‑нибудь книги про Дженнингса[1], каких я немало прочел в детстве, – эдакий молодой норвежец из пятидесятых, который учится в школе‑интернате.
Я рассказал ему об Ингвиль, он посоветовал поехать к ней, сесть рядом и признаться во всем.
– Скажи ей все как есть! – говорил он. – Что ты теряешь? Если она тебя любит, то, естественно, обрадуется.
– Да я же так и сделал! – сказал я.
– Но это ты по пьяни! А ты скажи на трезвую голову. На это нужна храбрость, мальчик мой. И это произведет на нее впечатление.
– Слепой дает советы глухому, – сострил я, – я‑то тебя видал в действии, вчера.
Он засмеялся:
– Но я не ты. Что одним помогает, для других бесполезно. Надо нам как‑нибудь в «Кристиан» выбраться. И Руне с собой возьмем. По‑соседски. Что скажешь?
– У меня нет телефона, – сказал я. – Если Ингвиль захочет со мной поговорить, то, скорее всего, придет сюда. Значит, отлучаться мне нельзя.
Мортен встал.
– Естественно. Но вряд ли мир рухнет, если ты перестанешь сидеть в четырех стенах.
– Это да. И все равно обидно было бы уйти в такой момент.
– Ладно, подождем. Доброй ночи, сын мой!
– И тебе доброй ночи.
* * *
Я пошел позвонить Ингве, но его не было дома, и я вспомнил, что сегодня воскресенье, а значит, он наверняка в отеле. Я позвонил маме. Сперва мы обсудили события моей жизни, то есть то, что происходит в академии, а потом – мамины новости. Она подыскивала себе новое жилье и планировала курсы дополнительного образования при училище.
– Поскорее бы повидаться, – сказала она. – Может, вы с Ингве приедете как‑нибудь на выходные в Сёрбёвог? Вы там давно уже не были. Вот и встретимся.
– Отличная мысль, – одобрил я.
– В эти выходные у меня занятия, может, через выходные?
– Посмотрю, получится ли. Надо, чтобы и Ингве тоже был свободен.
– Тогда будем считать, что договорились, а там решим.
Мысль и правда была отличная. Дом бабушки с дедушкой – совсем другой мир: он напитан детством и в каком‑то отношении неизменен, потому что я редко туда езжу, и к тому же расположен на холме, откуда открывается вид на фьорд и гору с противоположной стороны, совсем рядом море, а до всего остального далеко‑далеко. Будет чудесно провести несколько дней там, где никому дела нет до того, что я собой представляю или не представляю, и где всем достаточно меня такого, какой я есть.
* * *
В ту неделю мы проходили современную короткую прозу. Писком моды в ней, объяснили нам, стал точечный роман, в Норвегии он начался с «Анне» Пола‑Хельге Хаугена, этот жанр занимает промежуточное положение между прозой, то есть линией, и поэзией, то есть точкой. Я прочел его – потрясающий текст, пронизанный тьмой, подобно «Фуге смерти» Пауля Целана, но у меня так не получится, вообще никаких шансов, я не знал, как пронизать текст тьмой. Даже перечитывая по одному предложению, я не мог ее ухватить, она не пряталась в каком‑то конкретном месте, не наколдовывалась какими‑то конкретными словами, а присутствовала повсюду, подобно тому, как в душе присутствует настроение. Оно присуще не конкретной мысли, не отдельному участку мозга и не какому‑то одному органу тела, например ноге или уху, – оно во всем, но само по себе оно ничто, оно скорее оттенок, окрашивающий мысли, цветное стекло, сквозь которое смотришь на мир. В моих текстах не было ни этого оттенка, ни колдовского, гипнотизирующего настроя, в них вообще никакого настроения не было, в этом‑то, думал я, и заключается проблема, причина, по которой мои тексты такие плохие и незрелые. Вопрос в том, возможно ли добиться такого оттенка, такого настроения. Стоит ли к нему стремиться, или оно либо есть, либо нет. Дома, когда я что‑нибудь писал, мне казалось, что получается неплохо, но потом наступал черед разбора в академии, где каждый раз повторялось одно и то же: сперва меня вежливо хвалили, например, говоря, что текст живой, а после добавляли: он банален, полон клише и, пожалуй, неинтересен. Но больнее всего было, если его называли незрелым. Когда начался курс прозы, нам дали простенькое задание – описать один день, вернее даже, начало дня, и я написал, как юноша просыпается в съемной квартирке от того, что привозят почту, потому что спит он возле стены, на которой висят почтовые ящики, и его будит характерное дребезжание. После завтрака он выходит из дома, замечает девушку – далее следует ее описание – и идет за ней. Когда я зачитал текст, мне сделалось неуютно. Остальные по обыкновению невнятно похвалили меня, сказали, что текст хороший и что описанное легко представить, посоветовали кое‑что убрать. И когда пришел черед Труде, она сказала как раз то, что, по моим ощущениям, висело в воздухе. Он такой незрелый, возмутилась она, ты послушай только: он смотрел на ее отлично вылепленную джинсовую задницу. Отлично вылепленную джинсовую задницу? Ты серьезно? Мало того что тут объект девушка, так герой еще и решил за ней пойти! Будь это отдельным исследованием, посвященным незрелости и объективации женщины, я бы и слова не сказала, но в тексте на это ничто не указывает. Его, честно говоря, и читать довольно неприятно, заключила она. Я пытался защищаться, сказал, что в ее критике есть здравое зерно, вот только текст как раз о том, о чем она толкует, и автор дистанцирован от персонажа. Разумеется, сказал я, я мог бы добавить метауровень, как, например, у Кундеры, но этого мне не хотелось, я сознательно остаюсь на одном уровне с персонажем.
– А по тому, что я прочла, этого не заметно, – сказала Труде.
– Понял, – сказал я, – возможно, это просто незаметно.
– А по‑моему, прикольно получилось! – влезла в разговор Петра, которая во время обсуждений по какой‑то причине завела привычку меня защищать. Возможно, потому, что тоже писала прозу.
[1] Персонаж серии книг английского детского писателя Энтони Бакериджа «Дженнингс и Рекс Миллиган».
