Ночь пламени

Далее строчки были зачеркнуты так, что разобрать что‑то было невозможно.

 

«Я знаю безопасное место. Меня не станут там искать».

 

– Однажды ты уже сбежала, – мрачно сказал я. – И вот опять?

Лимирей отвернулась.

– Имей в виду, я не ограничусь подпиской о невыезде, – предупредил я, холодно взглянув на нее. – Идет следствие. Если потребуется, я запру тебя в этом доме с помощью магии и не выпущу, пока все не узнаю.

Лимирей сразу же вскочила на ноги. Да, я знаю, она очень не любила, когда ее в чем‑то пытались ограничить. Она была до крайности возмущена.

– Ты куда? – возмутился я, заметив, что она направилась в комнату. Я с трудом поднялся на ноги. Да что с ней происходит?

Я застал Лимирей плачущей на кровати. Она лежала лицом в подушку, а ее плечи подрагивали под рассыпавшимися волосами. Я тяжело вздохнул. Ну и в чем, скажите, я не прав?

Стол был завален различными бутылочками и ингредиентами. Высушенные травы, коренья, какие‑то порошки… Все источало единый аромат, который можно было назвать травяным.

– Прости, – вздохнул я и присел рядом. – Может, я был слишком резким, но, Лимирей, это не шутки. У расследования есть свои неприятные моменты. Я постараюсь договориться, чтобы Николаса осмотрели как можно скорее. Только пообещай мне, что никуда не уйдешь. По крайней мере, до тех пор, пока мы не найдем его убийцу.

Я старался говорить как можно мягче, и, кажется, это подействовало. Лимирей повернула голову в мою сторону. Глаза ее потускнели. Прекрасное лицо опухло и стало еще бледнее – похоже, тоже надышалась в лаборатории.

– Я не справлюсь без твоей помощи. Никто не знал Николаса так, как ты, – продолжил я, взяв Лимирей за руку. – Вместе мы справимся.

«Только не уходи никуда снова, пожалуйста», – снова не сказал я.

Лимирей шмыгнула носом и повернулась на бок. Она указала сначала на меня, затем на себя, а потом куда‑то в сторону тракта. Я задумался.

– Ты хочешь, чтобы мы куда‑то поехали?

Лимирей кивнула и дернула себя за рукав охотничьего костюма. Я улыбнулся. Ну да, я уже и забыл, что обещал ей поездку в город. Все ее вещи сгинули в пожаре, кроме тех, в которых она была. И заодно не помешает зайти к тем, кому Лимирей относила зелья, чтобы убедиться в ее невиновности. Неприятно это говорить, но порой самые близкие люди способны на страшные вещи. Это я знал по личному опыту.

– Давай так: завтра с утра я зайду к начальству и скажу, что выезжаю в город, – произнес я. – А там ты мне покажешь, где была, как и обещала. Так у других вопросов не возникнет. Да и вообще, это предлог оказаться в городе. Идет? – взглянул я на Лимирей.

Она, помедлив, кивнула. Я вздохнул с некоторым облегчением и, успокоившись, вдруг почувствовал, что жутко проголодался.

– Се‑ева, – позвал я. – Ты что‑нибудь готовил вчера или сегодня?

– А ты что‑нибудь купил, чтобы я приготовил? – сварливо спросил домовой. – Пирожки есть к чаю! Пельмени налепленные есть, – уже смягчившись, произнес он. – Отварить али пожарить?

– Отварить, – ответил я. – И… Спасибо.

– Да чего уж тут, – проворчал Сева. – Только продуктов накупить не забудь, а то кончилось все. Баловать нечем, – шмыгнул он носом и скрылся в кухне.

Я запоздало вспомнил, что Лимирей тоже не ела – ни вчера, ни сегодня. Надо будет проследить, чтобы хоть немного еды проглотила. Горе человека способно подкосить по‑разному.

 

Глава 3. Двое неизвестных

 

Три дня я отлеживался и старался не спускать глаз с Лимирей. После того как духи стихии приняли мой скромный дар, мне стало легче. А вот ментальное состояние Лимирей по‑прежнему оставляло желать лучшего. Я видел, что она пытается отвлечься и не думать о том, что случилось. А выход из своего неспокойного душевного состояния нашла в заботе обо мне. Состояния у Лимирей было два: либо она возилась с зельями, либо возилась со мной, отпаивая меня ими. Иногда во время приготовления очередного укрепляющего отвара для меня Лимирей застывала и подолгу смотрела в окно. В такие моменты я всерьез опасался за ее рассудок и пытался привлечь к себе ее внимание. Попытки разговорить ее ничем не заканчивались: о своих мыслях Лимирей не говорила и только качала головой. Но всякий раз после такого оцепенения я замечал, что у нее все начинает валиться из рук. После этого на приготовление зелий Лим хватало ненадолго, и она уходила на задний двор. Однажды, когда мне стало лучше, я вышел за ней и застал ее в слезах и отчаянии. Я ничего не стал ей говорить. Она имела право выплакаться.

Примечательно, что тогда на заднем дворе она была не одна. Компанию ей составил дух воды, и при виде его мне в голову пришла идея, как развеять ее подавленное состояние. Так у нас завязался бой в снегу. Мы с Лимирей отбивались от духа воды, который пытался нас закопать в сугробах. Это небольшое развлечение, может, и было неуместным, но быстро заставило Лимирей забыть о своих слезах, а мне напомнило о нашем далеком беззаботном детстве. Духа мы, конечно же, не победили, но домой вернулись уже в хорошем настроении. На губах Лимирей даже появилась слабая улыбка. Это уже был хороший знак.

С появлением Лимирей у меня дома возникла какая‑то странная атмосфера. Комната полностью стала принадлежать ей, туда не совался даже Сева.

– Жить с алхимиками – та еще пытка, – ворчливо сказал он. – Ничегошеньки нельзя! Все‑то у них по делу! И травинка упавшая, и цветы завядшие, и пергаменты исписанные… Не дай Великие Духи принести им чай на рабочее место! Перепутают с зельем – и поминай как звали!

Однако на новую соседку Сева не жаловался и даже проникся к ней. Возможно, потому что Лимирей помогала мне восстанавливаться и даже покупала продукты, которые он сразу же утаскивал на кухню. Пару раз пыталась помочь Севе с готовкой, но он заявил, что сам справится. Единственное, чем домовой был недоволен, так это тем, что Лимирей ничего не ела. Попытки накормить ее насильно тоже ни к чему не приводили. Обычно она выпивала чашку чая, поклоном благодарила Севу и уходила из‑за стола.

И все эти три дня я чувствовал себя перед ней виноватым. Ведь все могло быть не так. Николас мог быть жив, но теперь ничего было не исправить. История не терпит сослагательного наклонения. Я мог долго размышлять на тему «что было бы, если…», однако толку от этого не было бы никакого.

Лимирей была такой искренней, что я невольно почувствовал себя последним мерзавцем, и мне становилось от этого тем хуже, чем яснее я видел, что свою любовь к Николасу и заботу она перенесла на меня. Так Лимирей справлялась с потрясением.