Оранжерея

– Да. – Я отодвигаю тарелку. – Точно неизвестно почему. Прежний «я» оставил мне длинное и довольно расплывчатое письмо. Оно закодировано таким образом, что я точно смогу его расшифровать. Он обо всем позаботился – там полно намеков на всякий мрачняк. «Слишком много знаешь», «работал на серьезных людей», «натворил бед»… вроде как даже урезать память и отправиться на реабилитацию – скорее вердикт его коллег, чем его самого. И амнезию ему организовали на славу. Понимаешь, Кей, насколько известно, я вполне мог быть военным преступником или кем‑то подобным. Последняя гигасекунда у меня из памяти вытравлена напрочь, да и жизнь до нее полна лакун – не помню, кем я был и чем занимался во время Правок, не знаю ни друзей, ни семьи, ничего в этом роде.

– Это ужасно! – Кей кладет свои тонкие руки на мои и смотрит на меня поверх остатков исключительно вкусного салата из запечённых баклажанов с чесноком.

– Но это еще не всё. – Я смотрю на ее бокал, пустой, стоящий рядом с графином, наполненным вином. – Не хочешь еще выпить?

– С удовольствием.

Она наливает вино в мой бокал и подносит к моему рту, при этом напиваясь из собственного и не отпуская моих рук. Может, в этом плане тела с шестью конечностями хороши, хотя я побоялся бы сделать что‑то подобное с собой; ей ведь пришлось претерпеть серьезные изменения в мозжечке, чтобы уметь координировать движения всех четырех рук и пары ног с такой непринужденной грацией.

– Продолжай.

– В письме есть намеки. – Я полощу рот вином. – Недвусмысленные такие. Старый «я» говорит, что меня будут преследовать его враги – такие, от которых простой дуэлью не отделаешься.

– И чем они тебе грозят? – Кей выглядит обеспокоенной.

– Ну, могут украсть мою личность, взломать и перезаписать резервную копию… – Я пожимаю плечами. – Или… не знаю. То есть я не помню. Прежний «я» был тем еще параноиком, ну, или впутался в реально грязные делишки и выбрал самый радикальный метод отступления. Ежели так, мне предстоит веселая жизнь. Стерто столь многое, что я сейчас не скажу, что именно мне грозит и почему. Я почитал здешнюю историю, но этого недостаточно, согласись. – Я сглатываю застрявший в горле неприятный ком и тут понимаю, что Кей, скорее всего, после таких откровений перестанет со мной водиться. Что за дела, неужто я волнуюсь за свой имидж – впервые за долгое время? – Знаешь, думаю, раньше я был наемником или шпионом одной из отколовшихся от Ис держав.

– Ну, дела. – Она отпускает мои руки. – Робин?

– Да?..

– Вот почему ты не делал бэкап с тех пор, как пошел на реабилитацию? И поэтому ты придерживаешься общественных мест, всегда стоишь спиной к самой прочной стене?

– Уф… да, – выдохнул я. Стало легче. Понятия не имею, почему я не признался во всем раньше. – Я боюсь своего прошлого, Кей. По ходу, оно в любой момент может восстать из могилы, наплевав на всякую редактуру памяти.

Кей встает, склоняется над столом, берет меня за руки, приближает свое лицо к моему и целует меня в губы. Через некоторое время я суетливо отвечаю ей. Верхняя пара ее рук обвивает мои плечи, нижняя жамкает бока.

– Все будет в порядке, сладкий, – шепчет она успокаивающе. – Все хорошо, я с тобой.

Конечно, в порядке ничего не будет, но Кей взаправду со мной, и мой горизонт, по ощущениям, расширился вдвое. Я больше не в незримой одиночной камере, и мне есть с кем поговорить, не опасаясь допроса. Это колоссальное облегчение, гораздо более важное, чем после каких‑нибудь простеньких потрахушек.

– Ладно, – говорю я, – пойдем, покажу тебе Линн и Вхору.

– Давай! – говорит она, частично отпуская меня. – Но, Робин, вот еще что. Подумай, сто́ит ли тебе записываться?

– Куда? – не сразу понимаю я. – А, ты про эксперимент!

– Ну да. При твоих‑то проблемах! Неужели терапевт тебе не запретил?

Мы снова выходим в Зеленый Лабиринт, и я запрашиваю у модема еще один курсор.

– Наоборот, чуть ли не конфеткой поманил.

– Подумай сам – закрытое общество в изолированной ветви, с отключенными Т‑воротами! Когда эксперимент начнется, никто не сможет просто так встать и уйти до конца представления. Данные будут обезличены и перемешаны, документы волонтеров защищены отделом этики Схоласти…

Тут меня осеняет.

– Кей, это даже хорошо! Если кто‑то действительно преследует меня, то не сможет поймать, разве что тоже запишется на эксперимент! К тому же, сидя в изолированной ветви, я стану фактически невидимкой!

Кей с довольным видом сжимает мою руку.

– Рада, что ты разобрался самостоятельно. Итак, найдем твоих подруг! Не в курсе, к ним еще не поступали предложения участвовать?

Линн и Вхору, наслаждающихся бесконечным летним днем, мы застаем в лесистой роще. Оказывается, их обеих уже спросили, не хотят ли они участвовать в эксперименте Юрдона. У Линн орточеловеческое женское тело, и она вот‑вот завершит реабилитацию. Недавно она заинтересовалась историей моды – одеждой, косметикой, тату, пирсингом и далее по списку, – и сама идея пришлась ей по вкусу. Вхора – кентавр, девушка‑монстр из японского комикса: огромные черные глаза, монструозные ресницы, идеальная человеческая грудь и пестрая кожа с вшитыми кевларовыми имплантами.

– У меня был сеанс с доктором Мавридесом, – говорит Линн. У нее длинные волосы орехового цвета, бледная веснушчатая кожа, зеленые глаза, вздернутый нос и эльфийские уши; доисторического кроя платье закрывает ее от шеи до пят. Оно зеленое, что идет к цвету ее глаз. А Вхора одежду не носит. Линн обнимает ее за бок, одной рукой лениво опирается на ее спину, пальцами другой отстраненно поглаживает основание рифленого рога, который растет изо лба Вхоры. – По мне, эксперимент звучит довольно интересно.

– Вообще не по мне, – замечает Вхора и вроде как улыбается, хотя наверняка сказать сложно. – История, времена до возможности морфировать тело… не… Извините, но с меня двух жизней в человеческой тушке хватит.

– Ой, Вхора, будет тебе. – Линн раздраженно вздыхает. Она надавливает ей пальцем на рог у основания, и девушка‑монстр на мгновение цепенеет. – Скажи, что в этом плохого?

– А какой именно исторический период нас ждет? – осторожно спрашиваю я. Честно говоря, я сознательно игнорировал этот аспект до сей поры, пока Кей не заставила меня осознать преимущества и недостатки исчезновения в закрытой системе на несколько лет. Мне вовсе не улыбалось жить в пещере и охотиться на мамонтов с копьем – или что там Юрдон со товарищи для испытуемых приберег. Не люблю, когда меня принимают за какого‑то бесхребетного типа, а у Пикколо‑47 при разговоре со мной тон был покровительственный, если не сказать больше. Просто Пикколо – эталонный самодовольно‑эгоцентричный эксперт‑психолог, из тех, что к любому предположению о пренебрежительности своих действий относится как к проекции со стороны пациента (а следовательно, к чему‑то, на что, за милую душу, можно наплевать, – и что хочется, то и воротить дальше). По моему опыту, при общении с такими людьми лучше всего вежливо соглашаться со всем, что они говорят, а затем выкидывать их слова из головы.