Оранжерея

– Ты прожила столько же времени, сколько живет человеческая допотопная форма, среди ледяных упырей, и местный сброд куксится из‑за того, что у тебя слишком много рук? – Я покачал головой. – Думаю, у тебя есть на то причины. И всё.

Она скрещивает обе пары конечностей в защитном жесте.

– Я бы чувствовала себя обманщицей, имея облик… – Она смотрит куда‑то поверх меня. В баре есть еще парни, несколько смазливо‑кавайных девиц и некоторое количество киборгов, но большинство – ортогуманоиды. Кей смотрит на даму с длинными светлыми волосами на одной стороне головы и короткими щетинками – на другой, одетую в воздушную белую драпировку и пояс с мечом. Женщина громко ржет в ответ на слова одного из своих товарищей – это берсерки ждут игроков. – …скажем, как у нее.

– А ты когда‑нибудь была ортогуманоидом?

– До сих пор им остаюсь – глубоко внутри.

Насколько я понял, она выходит на публику в ксеногуманоидном обличье, потому что стесняется. Я рассматриваю толчею берсерков и случайно встречаюсь взглядом с той блондинкой. Она смотрит на меня напряженно, затем показушно поворачивается ко мне спиной.

– Этот бар здесь давно? – спрашиваю я, а сам чувствую, как горят уши. Как эта фифа посмела так поступить со мной?

– Около трех мегасекунд. – Кей кивает компашке гуманоидов, вваливающейся в бар. – Лучше не обращай на них особого внимания, это дуэлянты.

– Я сам такой. Дуэли – часть моей терапии.

Кей гримасничает.

– Я в эти грязные игры не играю. Не фанатка боли.

– И я – не фанат, – медленно замечаю я. – Дело ведь не в этом. А в том, что амнезия часто ведет к фрустрации и смещенной агрессии, формализованный же и донельзя регламентированный контекст дуэли гарантирует, что она никого не заденет.

– Где ты живешь? – спросила она.

– Все еще в… – Я подмечаю, что она быстро сменила тему. – Все еще в клинике. Понимаешь, все, что у меня было… – Я стушевался. – Мне не очень хочется все это тащить за собой. Я еще не понял, кем хочу быть в новой жизни, поэтому не вижу смысла волочь весь этот багаж.

– Еще по одной? – спрашивает Кей. – Я угощаю.

– С удовольствием.

Когда я спиной чую, как к нашему столу идет та блондинка из компашки берсерков, в голове звенит колокольчик. Я делаю вид, что не замечаю, но чувствую знакомое тепло в животе и напряжение в спине. Древние рефлексы и более чем один современный игровой код берут на себя управление: я незаметно выдвигаю меч из ножен. Думаю, я знаю, чего хочет блондинка, и буду счастлив ее порадовать. Она – не единственная, кто здесь склонен к частым вспышкам убийственной ярости, которая не быстро утихнет. Терапевт посоветовал принять это и излить – контора одобряет. Со временем ярость уляжется.

Но меня раздражают не только эффекты резекции памяти. Помимо прочего, я решил сбросить свой возраст. Однако, когда вам исполняется двадцать, разворачивается совершенно новый фронт гормонального шторма – что заставляет меня бесконечно ходить по комнате, стоять в белом санитарном боксе и кромсать предплечья лезвиями – просто чтобы с интересом наблюдать, как льется ярко‑красная кровь. Да и секс приобретает навязчивую важность, о которой я почти забыл. Особенно трудно бороться с влечениями к сексу и насилию, когда просыпаешься истощенным, опустошенным, непомнящим, кем ты был раньше? Но во втором‑третьем цикле омоложения все гораздо проще.

– Знаешь, не оборачивайся, но знай, что кто‑то вот‑вот…

Прежде чем я успеваю закончить фразу, блондинка склоняется над плечом Кей и плюет мне в лицо.

– Требую сатисфакции. – Ее голос похож на алмазное сверло.

– Почему? – бесстрастно спрашиваю я, хотя у меня уже колотится сердце. Я потираю щеку, чувствую нарастающий гнев, но сдерживаю его силой воли.

– Просто по факту твоего существования.

У многих психов в фазе диссоциации, не прошедших курс реабилитации до конца, у которых разорванные пряди старой личности никак не заплетутся в новую, – такое вот выражение лица: бессмысленная злоба на все вокруг, экзистенциальная ненависть – часто направленная на хоть как‑то сформированную самость, первой попавшуюся под руку в чуждом беспамятном мире. Гнев, расширяющий зрачки, вкупе с избыточной маскулинностью делают блондинку зрелищем устрашающим, первобытно‑диким. Тем не менее ей хватает самоконтроля сперва пригласить на дуэль, а уже потом напасть.

Кей, застенчивая и гораздо более продвинутая в реабилитации, чем любой из нас, сидит в кресле, а блондинка смотрит на меня. И вот что меня раздражает – светловолосая девушка не должна пугать посторонних. Может, я не так собран, как думаю?

– В таком случае… – я медленно встаю, ни на мгновение не прерывая зрительный контакт, – …может, мы пойдем с этим в ремилитаризованную зону? До первой смерти?

– Конечно, – шипит она.

Я смотрю на Кей.

– Было приятно с тобой поговорить. Повторишь мне заказ? Я скоро буду. – Я прямо‑таки чувствую ее взгляд на спине, когда следую за блондинкой к воротам, ведущим в Зону. А те – прямо за стойкой.

Блондинка останавливается на пороге.

– Давай, сначала ты, – кивает она на ворота.

– Вот еще! Тот, кто бросает вызов, ступает первым.

Она снова угрожающе смотрит на меня, очевидно, вся не своя от гнева, затем входит в Т‑ворота, мигает – и исчезает. Я потираю правую руку о кожаный килт, хватаю лезвие меча, вытаскиваю его и прыгаю в червоточину, соединяющую две эти точки.

Кодекс чести гласит, что бросающий вызов должен отойти от цели на приличных десять шагов, но блондинка в плохом настроении, и хорошо, что я обороняюсь и готов увернуться, потому что она уже наготове, желает вонзить меч мне в грудь или в живот прямо здесь.

Она быстра, безжалостна и совершенно незаинтересованна в соблюдении правил – это хорошо, потому что у моего собственного экзистенциального гнева наконец есть выход и объект приложения. Ярость, охватившая меня после операции, ненависть к военным преступникам, которые заставляли меня злиться и подвергли живого человека, которым я был, обширному стиранию памяти – даже не помню, какого я пола и роста, – наконец обрели цель: блондинку с мечом, лучащуюся сосредоточенностью и зеркальным отражением моего неистовства.