Присягнувшая Черепу

Кровь, огонь и бурю. И они грядут.

 

– Порядочно горя. Чрезвычайно мрачное пророчество. Хотелось бы мне хоть раз до ухода к богу услышать радостное. – Эла понизила голос и с важностью изрекла: – И будешь ты слизывать мед с ее сладких губ, да, и это будет очень, очень, очень хорошо!

– Счастливые не сочиняют пророчеств.

– Пророчеств вообще не положено сочинять. Устами пророков вещают боги. В этом суть пророчеств.

– Только боги Домбанга давным‑давно ушли, – кивнув, напомнила я.

– Они вернутся, – бодро возразила Эла. – И скоро! Так сказала Чонг Ми.

– Чонг Ми полторы сотни лет как умерла, – язвительно сообщила я.

– Кто знает, может, для бога это не срок? – развела руками Эла. – Для него и десять тысяч лет – единый миг. Очень вероятно, век‑другой для него – это скоро.

– У меня нет веков в запасе, – угрюмо проговорила я. – И десяти тысяч лет тоже. У меня четырнадцать дней.

Эла прищурилась:

– Неужто ты не в силах полюбить без помощи ушедших богов Домбанга?

– Честно говоря, не думаю, – устало вздохнула я.

– И мы возвращаемся к нависшему над городом восстанию.

– Домбанг так до конца и не смирился с аннурским владычеством, – кивнула я. – Пять лет назад город стоял на грани открытого мятежа.

– И что было дальше?

– Дальше был Рук Лан Лак.

Эла поджала губы:

– Твой дружок в одиночку подавил восстание?

– С четырьмя временно подчиненными ему аннурскими легионами.

– Военный! – мурлыкнула Эла. – Обожаю военных.

– Бывший военный. Когда здесь стало жарко, Аннур отправил его в город командовать зелеными рубашками.

– Городская стража, – скривилась Эла. – Эти похуже будут.

– С тобой согласится весь Домбанг, особенно после того, как Рук вырвал глотку местному сопротивлению.

– Он недоделал работу. Мятежники с вырванной глоткой неплохо управились с мостом.

– Аннур двести лет пытался покончить со старой верой, с самого завоевания, – кивнула я. – А сумел в лучшем случае загнать ее в подполье.

Эла покрутила бокал с вином.

– И какое отношение все это имеет к разогреву твоего окаменевшего сердечка?

Я замялась. Собственный план показался мне вдруг безумным.

– Я думала… если помогу ему в борьбе с мятежниками, мы, может быть… – Я не нашла слов и просто мотнула головой.

– Сойдетесь поближе, – понимающе улыбнулась Эла. – Ясно. И где ты будешь его искать?

– Пока не буду. Сперва надо заставить мятежников проявить себя.

– Тебе мало подпиленной переправы?

– Я хотела помогать Руку на войне, – покачала я головой. – А для этого требуется война.

Жрица помолчала немного, а потом восторженно расхохоталась.

– И где ты ее возьмешь?

Я снова приложила ладонь к графину и оставила на столике отпечаток.

– Я видела кровавые длани, – тихо повторила я пророчество. – Десять тысяч кровавых дланей вздымались из вод, сокрушая город.

– Ты знаешь, – пробормотала Эла, – в исполнении пророчеств принято полагаться на богов.

Я покачала головой:

– Говорю же, мне нужен способ сблизиться с Руком, а богов Домбанга уже очень давно не видно, не слышно.

 

3

 

Я всегда удивлялась, как миру удается более или менее уцелеть. Возьмем что‑нибудь простое, вроде глиняной чашки. Сколько времени и труда уходит на ее создание: накопать глины, раскрутить гончарный круг, нанести глазурь, обжечь, расписать – а разбить можно в один миг. Не требуется даже дурных намерений и воинственных замыслов: просто на минутку отвлечься, неосторожно двинуть локтем, взять неверными от вина пальцами, и чашка падает, разлетается вдребезги. Так почти всюду. День за днем неуловимо для глаз коробятся от солнца, дождей и жары борта лодки; смола вытекает, между досками появляется течь. Рис растят из зерна много месяцев, а оставь его в сырости, сгниет за день.

Наша человеческая плоть лучше прочего хранит мир со своим распадом, и все же так немного надо – чиркнуть ножиком по гортани, уронить черепицу с крыши, толкнуть в неглубокую лужу, – чтобы покончить и с мужчиной, и с женщиной. Учитывая всеобщую хрупкость, просто поразительно, что наш мир не разлетелся вдребезги, а сохранил порядок и форму; что вся земля не завалена костями, углями, разбитым по неосторожности стеклом. Иногда я дивлюсь, как мы еще стоим на ногах.

Чтобы сохранить мир в целости, приходится потрудиться. Такую простую штуку, как чашка, нужно каждый день мыть и бережно ставить на полку. Город по‑своему так же уязвим. Люди ходят по мостам, гребут веслами по каналам (кто на базар, кто домой), покупают, меняются, продают, и каждый, не зная того, хранит город в целости. Каждое вежливое слово – стежок, сшивающий его ткань. Каждый, кто, охотно или ворча, соблюдает закон, помогает связать его воедино. Обычай, общение, помощь соседу – все это дает отпор хаосу. Столько душ, столько усилий. Создавать так сложно, а разбить проще простого.

Первый кровавый отпечаток я оставила незадолго до полуночи на средней опоре моста Као. Его широкий деревянный пролет – один из самых больших в городе, он связывает северный и южный берега главного канала Домбанга. Оттуда непросто уйти незамеченным: по обеим сторонам выстроились крытые яркими полотняными навесами лавки со всякой всячиной, от жареных скорпионов до битого льда с медом. Торговля продолжается чуть не ночь напролет, пока влюбленные парочки, страдающие бессонницей одиночки и поздние гуляки не уступят с рассветом место людям в будничной одежде. Кто спешит домой, кто еще не проснулся и прихватил чашку горячего та по пути на работу.

На мосту Као не бывает пусто, но нас в Рашшамбаре с малолетства учат, что и в толпе можно спрятаться. Толчея скроет тебя не хуже безлунной ночи. Среди сотен людей затеряться проще, чем среди полудюжины. Я дождалась подвыпившей компании, позволила им оттеснить меня к ближайшему фонарю из рыбьей кожи и сбила его в воду под мостом. Фонарь сердито зашипел и потух. В мелкой лужице тени мне ничего не стоило окунуть руку в горшок – в пророчестве говорилось о крови, но я взяла краску – и, на мгновение прижав ладонь к опоре, двинуться дальше.