Прощённая

Мне словно дали сыворотку правды, и я готова была ответить на любой вопрос. Илья так разговаривал со мной, будто хотел мне добра, делал это из лучших побуждений. Так он выглядел, и таким был тон его голоса. И я не просто поверила, я на какое‑то время стала ему доверять.

Пока он называл ту или иную особенность моего тела, которая говорила о моих интересах и предпочтениях, отражала мою жизнь, я слушала и искала сама. Маленький шрам под коленкой. Когда упала в детстве с велосипеда. Как жалел меня папа, и потом нёс домой, удерживая на одной руке, потому что во второй был велосипед. И я думала, какой он сильный. И гордилась, что он у меня такой. Пока папа был жив, я чувствовала себя в безопасности. Естественно, он никогда меня не бил. Он был добрым. И я очень его любила. Разве после такого воспоминания, вдохновлённого следом на теле, можно не относиться к этому телу с любовью?

Сначала Илья говорил о том, что я должна принимать своё тело. Не смотреть на него как на что‑то отдельное от моей души. И мне это понравилось. Я уже стала осознавать их неделимость. Но его слова о том, что нельзя отдать своё тело взаймы, и считать, что это никак не тронет изнутри… Было бы справедливо, если бы я действительно была той, за кого он меня принимает. А на деле он разрушил мою спасительную иллюзию. Я внушала себе – что бы здесь не происходило за этот месяц, оно не повлияет на мои принципы и отношение к миру. Я не тешила себя надеждой, что мне не будет больно морально. Но я была убеждена, что меня это не изменит.

Ужин мне принесли в комнату. Он давно остыл. Я надавила ложкой на кусок яблочного пирога, тот пополз и разломался на несколько частей. Проглотила кусочек без аппетита.

Кто‑то из прислуги разобрал пакеты, и теперь новая одежда заполнила целиком пузатый деревянный шкаф. Я стащила с вешалки атласную чёрную блузку с треугольным вырезом. Ткань приятно холодила кожу. Бельё заняло два ящика. Но пакетики были удобно разложены. И на этот раз я без труда смогла выбрать то, что больше всего было похоже на трусики, а не на искусно изрезанный кусочек кружева.

Я лежала в кровати на спине. Откинув одеяло. Но мне всё равно было душно. И от этого я не могла уснуть. Мысль о том, каким приятным будет прохлада из открытого окна, запах сада, и шум июльского ночного ветерка, заставила меня подняться.

Повернула ручку, и распахнула настежь широкое окно. В комнату полился запах доцветающей липы, наливающейся соком травы, и садовых роз. Всё так, как было в первый день здесь. Только теперь темно.

Я уже шла к кровати, когда шум за окном накрыл меня оцепенением. Сбивчивое дыхание. Стон. Шорох шагов. Снова стон. Больше похожий на предсмертный рык раненого животного. Но там был человек.

Бросилась к окну. Наклонилась. Вгляделась в темноту.

И не могла поверить в то, кого и что я там вижу.

Я увидела его изломанный силуэт, и не сразу поняла, что это Илья.

Гримаса дикого ужаса на лице. Он озирался, путался в шагах, пятился. Словно в саду летает призрак, кружит над ним, и Илья знает, что тот хочет убить его.

Он попытался убежать. Сделал в сторону дома несколько шагов. Но вдруг что‑то сковало, парализовало его ноги. Он схватился за сердце. Стал оседать медленно‑медленно. И вдруг резко упал на колени.

Он больше не мог идти. Не мог ползти. Только часто дышал, изнывая от беспомощности. И смотрел на стены дома как на единственное спасение.

Бежала по лестнице, перепрыгивая по две ступени за раз. И всё пыталась сообразить, в какой стороне было то место, где я видела Илью. И как быстрее мне туда добраться.

Оказавшись на первом этаже, я закричала. Я звала Малику. И Карину. Звала, пока металась в этом глухом пространстве, пытаясь понять, куда идти и что делать. Входная дверь была заперта.

Мне помог ветер. Он сквозняком шёл по дому из того коридора, который некогда привёл меня в оранжерею. Я выскочила туда, и ринулась в сад.

Илья уже лежал на траве, когда я подбежала. Его глаза были плотно зажмурены. Губы сжаты как от сильной боли.

– Что с тобой? Это сердце? Где лекарство? Илья.

Он вцепился в моё запястье так сильно, словно это я причиняю ему боль.

– Отведи меня в дом, – прохрипел он.

Я подставила плечо его руке. И помогла ему подняться. Мои ноги подогнулись, когда он облокотился на меня. И я со стоном сделала первый шаг, буквально заставляя его идти со мной. Ступни скользили по холодной траве. И ветер бросал на лицо волосы, мешая мне видеть.

Маленькими шажками, секунда за секундой, мы приближались к дому.

– Малика! – закричала, как только мы перешли порог. – Карина!

– Они здесь не ночуют. Не кричи.

– Где болит? Ты понимаешь, что с тобой? Такое впервые? Ты что‑то принимаешь?

Его взгляд мечется между цветами. Глаза ошалелые. Движения резкие.

– Илья. Ты меня слышишь?

– Сейчас пройдёт. Закрой дверь.

Он прижимается к стенке, и идёт вдоль неё медленно, словно меряет ладонями.

Я стою как вкопанная.

Нужно позвонить. Или найти лекарство. Мама тоже думала, что это пустяки. А потом…

– Закрой дверь, – его голос обретает твёрдость, и одновременно с этим злость.

– Дай мне телефон. Я вызову врача. Это может быть что‑то серьёзное…

– Закрой дверь! – рыкнул так, что стеклянный столик рядом с моей рукой зазвенел.

Я бросилась к двери. Закрыла спешно. Когда обернулась, Илья уже сидел на диване, так глубоко утопив в подушки корпус, что стал казаться меньше. И вообще. Сейчас в его облике было столько уязвимости, что меня это пугало не меньше, чем его злость. Настолько это казалось неестественным, предвещающим катастрофу.

– Иди сюда, – он поднял на меня глаза. Уставшие. Измученные.

– Илья, надо позвонить врачу.

– Врач здесь бесполезен. Мне можешь помочь только ты, – уголок его губ скользнул вверх. – Если ты возьмёшь меня за руку, я быстро поправлюсь.

Это шутка?

Устроил представление?

Он так играет со мной? И ему вовсе не плохо?

К нему так быстро возвращалась та надменность, с которой он смотрел на всё и вся, что я уже сильно сомневалась в правдивости происходящего. И себя стала ощущать очень глупо.

– Алиса. Сядь рядом. Мне действительно плохо.

– Если плохо, нужно позвонить в скорую.

Я подхожу, и опускаюсь рядом с ним. На фоне бордовой ткани дивана его и так всегда бледное лицо кажется ещё более болезненным. Особенно в полутьме этой части помещения, которая на ступень ниже оранжереи, и с давящим потолком.