Птицы молчат по весне
Велижана вышла сама, даже прежде, чем Всеслав успел спросить о ней. Она поклонилась так же низко, как всегда, усадила на лавку, сама присела рядом на резной кованый сундук, нарочно подаренный ей Данилой. Князь Полоцкий ожидал застать женщину в слезах и немного удивился, когда княгиня оборотней спокойно и почтительно поблагодарила его за заступничество.
Велижана была одета в чёрное платье, чёрную же душегрейку и повойник, но смотрелась, как обычно, величаво, голову держала высоко.
– Я соболезную твоему горю, княгиня, – проговорил Всеслав. – Прости, что не приехал раньше – в Петербурге были дела. Услышал вот, что вас опять притесняют.
– Спасибо, государь, – поклонилась Велижана. – А княгиней меня не зови – какая я княгиня, самозванная… Похоронила Ждана моего, от дел отошла, а Велимир слишком молод, не справляется пока. Вот и упустили девку.
– Велижана, это не дело, – твёрдо сказал Всеслав. – Потере я сочувствую, но без тебя твои‑то совсем ко дну пойдут. Их ведь только ты и вытягивала – не муж твой, не сын, а ты! А сейчас что: в ските грязь, всё разбросано, народ оборванный ходит! Они говорить ещё не разучились?! Не мудрено, что девка чуть в деревню не сбежала! Большая радость – жить тут!
Однако Велижана не стала оправдываться или возражать. Она заговорила о своём.
– Ждан мой здоров был, а последнее время всё заговаривался, винил себя… Мол, он с ведьмой тогда взаправду в сумерках гулял да на сеновал к ней хаживал, ещё когда мельник был жив. А потом как встретил меня, так и отрёкся от ведьмы, велел ей к нему и не приближаться, имя его позабыть. Он её не боялся!
– Вот как…
– Да. Ведьма его в ответ спросила: «Не пожалеешь?», смеялась ещё тогда. Ждан думал, она уверилась, что он к ней, раскрасавице, обратно на коленях приползёт, оттого и спрашивает. А она другое в уме держала. Поэтому мой муж себя всегда и обвинял за то, что случилось с нами. Он меня больше жизни любил, но совестью мучиться столько времени не мог. Вот и ушёл… Мы ведь, почитай, век освобождения ждём. Я‑то тоже человеческими глазами солнце увидеть хочу, хотя бы разочек, но давно не надеюсь.
Всё это Велижана рассказывала ровным, спокойным голосом, будто не о своих печалях.
– Скажи‑ка, если вам смогут помочь, но не людьми обратно стать, а навсегда волками – согласились бы? – спросил Всеслав.
Велижана только что сидела бледная, безжизненная, со сжатыми губами, но едва услышала эти слова – кинулась к Всеславу, стиснула его руки.
– А что, государь, ты сможешь так сделать?! В волков навсегда нас обратить? Да ведь это всяко лучше, чем так – хуже псов! Те хоть на что‑то годятся, хоть дворы охраняют, а мы и того не можем…
– Я пока хорошо не знаю, – с расстановкой произнёс Всеслав. – И сам вас обратить не смогу: не я вас заколдовывал. Но есть тот, кто, возможно, и сможет – если не расколдовать, то хотя бы обратить волками. Тогда и лесные братья вас примут: я им прикажу твоих не обижать. А кормить себя и сами научитесь.
Бледно‑смуглые щёки Велижаны медленно покрыл тёмный румянец. Она отвернулась и прошептала что‑то вроде: «Да неужели избавление?..»
– Пока я не уверен, соплеменникам ничего не говори, – продолжал Всеслав. – Тебе одной хотел сказать, чтобы уж совсем не отчаивалась. Если кто и сможет, то Она – та, что дочерям своим невиданную силу даёт: превращаются они и в птиц, и в рыб. И в зверей…
– А в людей? – с трепетом спросила Велижана.
– Как я знаю, настоящим человеком ни одна из них ещё не стала. Только вот… – он мгновенно вспомнил о Злате и замолчал.
Впрочем, Велижане, верно, как раз и можно всё рассказать – пусть знает. Она столько испытала сама, что и Злату, и её отчаянные метания меж двух миров поймёт наверняка, и уж точно никому не выдаст.
* * *
Анна Левашёва лежала на постели, пренебрегая приглашением хозяйки к ужину, и думала. Она содрогнулась, когда поняла, что у неё остался лишь один план – причём совершенно несообразный, в котором она не была уверена. Но что же ещё делать? Денег у неё всё меньше – и доставать их отныне будет неоткуда, а отложенная сумма мало‑помалу таяла. Когда она в первый раз шла закладывать драгоценность – это было обручальное кольцо – то думала, что этих средств хватит надолго. Однако ростовщик, знакомый госпожи Лялиной, давал куда меньше, чем Анна рассчитывала. Князя Полоцкого в городе по‑прежнему не было, да и, возможно, он не захотел бы её видеть. После их нелепого общения и её последующего бегства Анна, собственно, и не ожидала, что князь хоть попытается связаться с ней. Небось, думает: пропала – и пусть её!
«Он не желает иметь со мной дела, – отрешённо думала она. – Я навязывалась ему, объяснялась в любви, отправляла письма! Но я ему совершенно не нужна!»
Если позабыть о князе Полоцком, единственный человек, ради которого ещё стоило бы жить – её маменька, Алтын Азаматовна. После слов князя Анна уже не сомневалась, что та жива и даже, возможно, где‑то недалеко. Тогда, если Анна найдёт её, если они познакомятся и узнают друг друга, эта невыносимая пустота в сердце окажется, наконец, заполненной. Маменька расскажет, откуда у Анны взялись её странные способности, отчего в детстве и юности она переживала те таинственные превращения… И ещё, рядом с Алтын Анна наверняка перестанет боятся каждого встречного, перестанет в каждом видеть врага!
Но как же, как её отыскать? Кто, кроме покойного отца и мачехи, Катерины Фёдоровны, знал пропавшую хотя бы в лицо? На этот вопрос у Анны был ответ: доктор Рихтер, да ещё господин Осокин, папенькин поверенный. Так ведь у них нет никаких сведений! Значит, всё равно оставался только проклятый князь Полоцкий, который, как назло, исчез в неизвестном направлении!
Она пролежала бы весь вечер на постели, в задумчивости глядя в потолок, если бы через дверь её не окликнула племянница хозяйки, мадам Лялиной:
– Госпожа Калинкина! Госпожа Калинкина!
Анна встрепенулась. Ну вот, не в первый раз уже она позабыла, что носит теперь другую фамилию. Когда она знакомилась с хозяйкой дома, то твёрдо помнила одно – своё настоящее имя называть нельзя! Поэтому, представляясь, Анна едва не отрекомендовалась Калитиной, да одумалась и старательно закашлялась – а после брякнула первое, что в голову пришло. Аграфена Павловна Лялина внимательно посмотрела на неё, но ничего не сказала.
Однако хозяйка оказалась совсем не так проста – уже через час Анна снова попалась в хитро расставленную ловушку. Назвавшись девицей Калинкиной, званием мещанкой, графиня Левашёва позабыла, что должна соответствовать заявленному образу. И когда Аграфена Павловна между делом бросила: «Dites‑moi, mon ange, quel âge avez‑vous?» (Позвольте спросить, мой ангел, сколько вам лет?), Анна машинально ответила: «J’ai vingt‑deux ans» (Мне двадцать два).
