Птицы молчат по весне
В то время как этот разговор происходил между женихом Софьи Нарышкиной и его другом, граф Левашёв сидел в уютном кресле так близко к прелестной Софи, что различал еле заметные тени на её щеках, когда она опускала свои густые, золотистые ресницы. Лицо Софи было ослепительно белым, так что от малейшего волнения её щёки заливались нежно‑розовым румянцем. Она говорила по‑французски с совершенством человека, проведшего большую часть жизни во Франции. Владимир Левашёв вполне оценил это, особенно сравнивая изящное и безупречное произношение мадемуазель Нарышкиной с произношением своей жены Анны и её сестры Елены. Те говорили по‑французски хотя и бегло, но… Левашёв внутренне поморщился. Купчихи, что с них взять!
– Вам нравится эта мелодия, мадемуазель? – спросил он для того лишь, чтобы заполнить паузу.
– О, да! – с живостью ответила Софья Дмитриевна. – В Париже я пристрастилась к опере, а тут вдруг поняла, что такая тихая, камерная музыка тоже ужасно хороша! И вообще, я обожаю Моцарта.
– Вы непременно как‑нибудь сыграйте для меня, – тихо попросил Владимир. – Но только пусть это будет ваша самая любимая пьеса. Я не очень сведущ в музыке, но услышать ваше исполнение было бы для меня огромной радостью.
«Спокойнее. Теперь надо срочно сменить взволнованно‑лирический тон на обыденный, а то есть опасность перестараться. Пока не время», – приказал он себе.
Софи снова слегка зарделась и кивнула, но ничего не сказала; она вообще обладала удивительным умением: молчать, когда говорить нечего. Редкое качество для юной девушки.
Левашёв завёл какой‑то тривиальный разговор о жизни в Европе, Софи в ответ делилась собственными впечатлениями – так что если бы кому‑то вздумалось подслушать их, можно было убедиться, что между графом Левашёвым и Софьей Нарышкиной происходит просто светская болтовня. Владимир получал удовольствие: ему ужасно нравилась эта игра. Он уже понимал, что Софья Дмитриевна если ещё не влюблена в него до смерти, то, во всяком случае, сильно увлечена. В семнадцать лет так трудно скрывать радостный блеск в глазах при виде предмета своего восхищения! Её маменька недовольно поджимала губы, но пока молчала, а жених, граф Шувалов – скучнейший, блёклый молодой человек, циник и карьерист – усиленно делал вид, что ничего не происходит. Ещё бы! Шувалову наверняка было известно, что Софи его откровенно не выносит, и он боялся даже слово поперёк сказать своенравной невесте. Левашёв уже практически перестал опасаться скандала со стороны жениха Софи. Он достаточно изучил её решительный характер, а ещё знал, что семья её не только обожала, но и боялась за её слабое здоровье. Да и император Александр, чьей незаконной дочерью считалась Софья, тоже души в ней не чаял. Так что все они пойдут навстречу желанию Софьи Дмитриевны, когда поймут, что её отношение к графу Левашёву – серьёзно. И тогда, страшно представить – он станет неофициальным зятем самого царя!
Какой‑то неприятный холодок кольнул его под сердцем, так что Владимир вздрогнул и едва не выплеснул чай себе на колени. О чём он тут размечтался – ведь его супруга ещё жива?! Надо непременно подумать о другом, чтобы не сглазить, не накликать беду!
Ещё вчера утром Анна отбыла в своё имение в Стрельне. Надо ждать. Он заранее поручил Денису позаботиться обо всём, отыскать подходящих людей, что наведут шайку душегубов на дом купца Калитина. Им скажут, что у барыни много денег, есть драгоценности, меха, а людей в доме всего ничего: кроме хозяйки – только пожилая экономка, горничная да старушка‑кухарка…
Владимир едва удержался, чтобы не взглянуть на часы – как бы Софья Дмитриевна не сочла это невежливостью. Что толку гадать, когда и как произойдёт задуманное? Всё равно не известно, какой день станет решающим… Он услышал имя Анны из уст Софи и от неожиданности едва не подскочил.
– …Очень огорчена известием о нездоровье вашей супруги Анны Алексеевны, – говорила Софья Дмитриевна. – Она настоящая красавица, а ещё так мила и любезна!
– О, благодарю вас, мне ужасно приятно это слышать, мадемуазель! – согласился Левашёв.
Софья на миг задумалась, затем поглядела на него странно блеснувшими глазами.
– Пожалуйста, расскажите о ней… Расскажите о вашем знакомстве. Я слышала, Анна Алексеевна – прекрасная художница?
Голос её чуть дрожал. Владимир с удивлением поглядел в глаза Софи – они были наполнены подозрительной влагой. Неужели Софья Дмитриевна собиралась заплакать? Впрочем, она тут же прикусила губу и поспешно отпила остывшего чаю из кружки.
– Да, право же, в нашем знакомстве с Анет нет ничего романтического! – с показной небрежностью заявил Левашёв. – Пожалуй, вы будете даже разочарованы… Я всего лишь как‑то познакомился с её папенькой – кажется, на именинах госпожи Рихтер, – и тот был так любезен, что пригласил меня на обед. Там я впервые встретил Анну; как видите, ничего…
Владимир поперхнулся: он увидел спешащего с нему Дениса в сопровождении доктора Рихтера. На круглой добродушной физиономии доктора были написаны испуг, растерянность и недоверие.
– Ужасное происшествие, мой милый друг! – задыхаясь, проговорил он. – Мужайтесь… Страшное происшествие, я отказываюсь в это верить! Впрочем, возможно, это какая‑то ошибка…
Левашёв вскочил; сердце заходило ходуном. Денис что, с ума сошёл, если решил что‑то сообщить ему здесь, в салоне Нессельроде?
– Что такое?! – резко спросил он.
– Беда, барин! – выдохнул Денис. – Усадьба барыни в Стрельне! Сгорела… Пожар там был прошлой ночью, ничего от дома не осталось!
– Пожар? – бессмысленно повторил Владимир. – Как пожар? Почему пожар?
– Да ведь я не знаю, только усадьба‑то сгорела! Решил сказать вам немедленно, ваши‑то ещё не слышали… Там, сказывают, дом рухнул, только и осталось, что труба, да балки!..
– Какой пожар? Почему пожар? – от неожиданности Левашёв никак не мог собраться с мыслями, боялся проговориться невзначай: ведь их слушали десятки ушей. – Что?.. Откуда это известно?..
– Ах, горе‑то, горе какое! – донёсся вдруг до него горестный крик. Госпожа Рихтер, точно забыв, что находится среди избранного общества, заливалась слезами. – Аннушка, голубушка, бедняжечка! Я ведь её девочкой знала, на руках качала!.. Ужас‑то какой!
Владимир оторопело смотрел прямо перед собой. К такому повороту он оказался не готов. Что же теперь говорить, что делать?
Он ощутил прикосновение: нежная рука Софьи Нарышкиной сжала его ледяные пальцы.
– Я не могу ничего сказать вам, граф! – тихо и быстро сказала она. – Просто: мужайтесь! Сердце моё разрывается при виде вашего несчастья!
Потом она уже ничего не говорила, но Левашёв запомнил, что Софья Дмитриевна всё время была рядом. Оказалось, что Дениса встретил человек, посланный соседями Калитиных по имению к Левашёвым с известием о несчастье. Человек этот, узнав, что барин изволил уехать на журфикс, не решился сообщить чёрную весть в его отсутствие, а потому отправился вслед за ним к Нессельроде, а там уж попросил вызвать лакея графа Левашёва. В это время к дому Нессельроде подъезжала чета Рихтер; они и услышали первыми о трагедии в Стрельне.
