Пути Волхвов

Внезапно я услышал, как кто‑то истошно вопит: пронзительно, срывая голос. Так не кричат по пустякам, это был полный отчаяния вопль попавшего в беду. Мне стало любопытно.

– Поймай нам что‑нибудь на ужин, – попросил я Рудо. – Охоться. Я скоро позову. Не будем тут задерживаться, поедим в пути.

Пёс лизнул меня в руку и с готовностью помчался в лес, а я отправился туда, откуда доносился крик. Вопль повторился, и я расслышал грубые голоса и недобрый смех.

– Что там происходит? – спросил я паренька, спешащего туда же, к центру селения.

– Поймали вора, – возбуждённо ответил парнишка. Его глаза блестели в предчувствии развлечения.

Я поморщился. С ворами в деревнях никогда не церемонились. Если видишь в деревне или на Тракте хромого, припадающего на левую ногу, – скорее всего, перед тобой однажды пойманный вор. Тем, кто попался на воровстве, отрубали большой палец на левой ноге. Отучали присваивать чужое и ставили метку: раз хромает, значит, промышлял недобрым, будь с ним осторожнее. Конечно, многие со временем учились ходить как прежде, но иным не везло, и рана загнивала, тогда приходилось отнимать стопу выше, а то и по колено – кому как отмерит Владычица Яви.

Я увидел отблески высокого костра и людей, собравшихся вокруг. Это показалось странным: погребальные костры не жгли на деревенских площадях.

Растолкав толпу, я протиснулся в первый ряд. В лицо дохнуло жаром пламени. Сельские мужчины подкидывали дров, отчего целые стаи алых искр взлетали к самому небу.

– Вы собираетесь сжечь вора? – недоумённо спросил я у старухи, жадно взирающей на неистовствующий огонь.

Она посмотрела на меня как на несмышлёного юнца.

– То не просто вор, – ответила старуха. – То меченый.

– Что с того?

По дорогам Княжеств бродит множество меченых – выживших после страшного мора. Болезнь оставила следы на их телах. Уродства. Их гнали только поначалу, когда думали, что они могут принести новый мор. Постепенно к меченым привыкли, но всё же не допускали до привычных занятий и не любили, чтобы они селились в деревнях. Сжигать несчастного заживо за то, что он выглядит не так, как другие, – дикарская затея.

Я выпрямился во весь рост и сложил руки на груди, зная, что выгляжу довольно устрашающе. Это не моё дело, но отчего‑то захотелось вмешаться. Было ли это решение происками Господина Дорог, которому понадобилось попутать нить моего пути? Не знаю. Но всё сложилось именно так, как сложилось.

Двое селян выволокли к костру грязного тощего юнца, который извивался и визжал так, что закладывало уши. Мальчишка был совсем мелкий и костлявый, непонятно, откуда у него взялось столько сил: мужчины с трудом удерживали его, пока к ним шёл третий, неся на плече топор.

– Так ему, трёх кур у меня стащил и яиц без счету, – пробормотала старуха.

Мужчина занёс топор и с размаху опустил на ступню вора. Мальчишка завопил так, что даже у меня волосы встали дыбом. В толпе я заметил старосту Теремира, который равнодушно взирал на расправу. Захлёбывающегося криком воришку поволокли прямо в костёр. И этого я уже стерпеть не мог.

– Именем князя Страстогора, остановите это безумие! – рявкнул я и бросился к селянам, которые уже были готовы толкнуть мальчишку в пламя. Малец теперь сопротивлялся вяло и только хрипел. Земля под ним почернела от крови. Я знал, что такое боль, и представлял, насколько он обессилел после знакомства с топором, особенно если раньше не сталкивался ни с чем серьёзнее тумаков и крапивных стеблей.

Селяне замерли. Мальцу повезло, что я оказался соколом Страстогора – князя, которому принадлежали эти земли. Имя князя подействовало на них, как бочка ледяной воды после беспутной пьянки. Я оттолкнул мужика с топором, схватил мальчишку за шиворот и отбросил от костра. Его драная одежда начала дымиться, а на грязной коже вспухли ожоги. Вблизи я смог разглядеть, что под слоем грязи его кожа отдаёт зелёным. Неужели лешачонок? Но чей? Смарагделя или Гранадуба? И как в таком случае он умудрился попасться людям?

– По указу князя никто не властен решать судьбу вора! Вы уже наказали его, так зачем же отнимать жизнь?

Мужики хмуро переглянулись, но не решались спорить с соколом.

– Он грабил нас, – буркнул тот, что держал топор. На лезвии блестела сгущающаяся кровь.

– Что с того? – рыкнул я. – Ты отнял у него палец. Он будет хромать всю жизнь. Этого мало?

Другой встрял:

– Он же меченый! Ты часто видел зелёных людей?

Я видел не только зелёных людей. Я видел такое, что ни один из этих селян даже представить себе не мог. Я встал так, чтобы они не смогли добраться до мальчишки, сжавшегося на земле жалким дрожащим кулём.

– Меченые не опасны. Он не от хорошей жизни воровал.

– Так шёл бы к шутам!

– Может, он и шёл. Да только теперь дойти ему будет трудновато.

Младший из мужчин склонил голову. Раскаивался?

– Мы слышали, Морь возвращается, – тихо произнёс он. – У нас уже помер один, больше смертей не надо.

Я поискал глазами Теремира, надеясь, что хоть он образумит своих дикарей, но староста исчез. Во мне вскипел настоящий гнев.

– Я тоже слышал на своём веку немало небылиц. Но не бросаюсь убивать безвинных! Навлечёте на себя беды. Владычица Яви не любит, когда пути обрываются не её руками!

– Забирай его, сокол, коли так печёшься о воре, – буркнул бородач, в сердцах воткнул топор в землю и отошёл.

Толпа постепенно стала расходиться, разочарованно перешёптываясь. Селяне надеялись развлечься, глядя на сожжение мальчишки, а я сорвал всё зрелище.

Я хмуро, по‑волчьи уставился на собравшихся селян, провожая каждого взглядом. Они немного потоптались, и скоро мы с мальцом остались одни.

Опустившись на землю рядом с мальчишкой, похлопал его по плечу. Паренёк дёрнулся, зашипел и обернулся на меня, клацнув зубами в опасной близости от моей ладони. Глаза его покраснели и блестели от слёз.

– Не скалься, – пригрозил я. – Я тебя от смерти спас. Должен мне будешь. А укусишь – уйду и не вернусь.

Костёр ещё горел, такой же злой и жаркий, разливая по земле алый и золотой свет. Я посмотрел на искалеченную ногу мальчишки и содрогнулся. То ли топор соскочил, то ли мужик не отличался меткостью, только вместо одного большого пальца мальцу отсекли два пальца и часть стопы. Такую хромоту уже не скроешь, как ни старайся. А ведь может начаться нагноение, и тогда придётся отнять стопу по самую щиколотку, а то и выше. Земля промокла от крови, которая никак не хотела униматься. Красная, значит, не лешачонок, а человек простой. У лесовых кровь зелёная. Я немного огорчился. Будь малец лешачонком Смарагделя, я бы привёл его к отцу, а в обмен попросил бы не забирать брата Летавы. Ну, значит, не судьба помочь красивой девчонке.

Мальчишка притих, только всхлипывал и дрожал, сжавшись в комок. Сам он не встанет, это очевидно. И бросать его тут нельзя, кто знает, не вернутся ли селяне, чтобы закончить начатое, едва я покину деревушку. Или, чего доброго, истечёт кровью на моих глазах. Себе бы я этого не простил.