Пути Волхвов
Ногой я выбил из костра небольшое бревно, потушил его, стянул свою рубашку и, обернув ею руку, схватил тлеющую головёшку. Поднёс к ране мальчишки, чтобы прижечь, и он снова завизжал, задёргался, попытался отползти, но я надавил ему на грудь свободной рукой, удерживая на месте, а второй продолжал прижигать скверную рану. Запахло палёным мясом.
Только убедившись, что кровь остановилась, а края раны подсохли, я перестал вжимать мальца в землю. Он обмяк, закрыл глаза, а я спешно вытащил из поясного мешка пузырёк с маковым настоем и, вынув зубами пробку, влил всё до капли мальчишке в рот.
Выпрямившись, я отряхнул руки и развернул рубашку. Она была безнадёжно вымазана сажей и прожжена насквозь в нескольких местах, но я всё равно надел. Сунул два пальца в рот и свистнул один раз долго и два раза коротко, подзывая Рудо.
Местные, проходящие мимо, посматривали в нашу сторону с презрением и злобой. Я не отвечал на их взгляды, чтобы не злить ещё сильнее. На запах крови сбежались ольки и кружили чуть в стороне, страшась подойти к чужакам ближе.
Мой пёс скоро прибежал, перемахнул через ограду, отделяющую деревню от леса, и ткнулся мне в лицо большим мокрым носом. Он держал в пасти зайца, шерсть на морде промокла от заячьей крови.
– Ай, умница, Рудо, – похвалил я друга и потрепал по холке. Осторожно взял добычу из пасти и подвесил себе на пояс. Приготовлю позже.
Рудо обнюхал недвижно лежащего на земле мальчишку и лизнул его в грязную щёку с дорожками слёз.
– Что, Рудо, подвезёшь ещё одного седока? Да не переживай, он тощий совсем, заяц твой и то больше весит.
Рудо махнул хвостом, радуясь звуку моего голоса, и я истолковал, что пёс не будет против лишнего наездника. Я подхватил мальчишку. Он и правда оказался почти невесомым, будто даже кости были птичьими, полыми внутри. Я запрыгнул на спину монфа, устроил перед собой бесчувственного мальца и легонько надавил пятками на бока Рудо. Пёс легко сорвался с места, уносясь из деревни прямо в Великолесье.
Если двигаться прямо по Тракту, потратишь много дней впустую, огибая Русалье озеро, а в конце пути попадёшь в Черень, столицу Чудненского княжества. Меня это не устраивало.
Я направил Рудо напрямик через чащу, в суровое Великолесье, пролегающее через территории сразу трёх княжеств и делимое четырьмя Великолесскими лесовыми, князьями всех лесовых. Так я хотел сократить путь, быстро добраться до других поселений, а между делом проведать старого друга.
Мальчишка всхлипывал, не приходя в себя, и изредка принимался что‑то бормотать. Рудо нёсся сквозь лес резво, радостно, под толстой шкурой перекатывались сильные мышцы. Я знал, как он любит свободные поля и дремучие рощи, какой радостью полнится пёсье сердце, когда лапы топчут не твёрдую землю и не городские улицы, а утопают в мягком мху и сочной траве, когда ароматный пряный ветер треплет шерсть, а нос щекочут запахи таящейся в кустах и норах дичи.
Стоял мой любимый час: когда день уже прошёл, а настоящий густой вечер ещё не наступил, и кругом – только серо‑сиреневое безмолвие, прохладное и таинственное, подёрнутое зелёным туманом лесного дыхания.
– Лесовой заберёт, – жалобно прохрипел малец, не открывая глаз.
– Заберёт, – подтвердил я. – Если захочет.
Не в моих правилах утешать людей и внушать им то, чему не суждено сбыться. Ни для кого в Княжествах не секрет: свернул с Тракта – будь готов к неприятностям. Особенно если никогда раньше не был в Великолесье и не носил дары лесным хозяевам. А я как раз хотел предложить мальца лесовому.
– Идёт уже. Вижу. За мной идёт.
– Да что ты видеть можешь с закрытыми‑то глазами? – хмыкнул я, понимая, что мальчишка, скорее всего, даже не услышит меня в своём состоянии.
Он бредил, не более того, но я на всякий случай стал внимательнее смотреть по сторонам. Рудо бежал ровно и уверенно, не было похоже, что нас встречают лешачата, потому что их мой пёс всегда узнавал и немного нервничал, а если бы увидел Смарагделя, то бросился бы ему навстречу, визжа и виляя хвостом.
Скоро глухая чаща перед нами расступилась, и я приказал Рудо остановиться посреди просторной лесной поляны. Изумрудный мох ковром устилал землю и укрывал стволы давно упавших деревьев. По краям поляны прятались земляничные кустики. В начале лета здесь стоял головокружительный аромат сочных ягод, напоённых силой Золотого Отца, а сейчас, на пороге осени, воздух был сырым и пах грибами. Посреди поляны темнело старое кострище, обложенное обугленными камнями. Я усмехнулся, ощутив прилив гордости. Об этом месте не знал никто, кроме нас со Смарагделем и его лешачат. Даже остальные пятеро соколов не подозревали о том, что великолесского лесового можно позвать, разведя костёр на поляне, спрятанной глубоко в лесу.
Я снял мальчишку со спины Рудо и уложил на мох. Он потихоньку начал приходить в себя и тонко хныкал, как обиженная девица.
– Так ноешь, будто тебе руку по плечо отсекли. Успокойся, жить будешь.
Малец застонал. Я и так истратил на него целый пузырёк макового настоя, на этом мой запас мягкосердечия иссяк. Утешать его не собирался и убеждать, что отныне его жизнь сложится самым расчудесным образом, – тоже.
Я набрал хвороста, развёл костёр, соорудил из двух рогатин подпорку для вертела, заострил крепкую палку, освежевал тушку зайца, пойманного Рудо, и пристроил её на палке‑вертеле. Пёс тут же устроился у огня, не сводя голодного взгляда с зайца. Из уголка его рта свесилась нить вязкой слюны.
Мальчишка наконец разлепил веки и уставился на меня. Я только сейчас заметил, что глаза у него жёлтые, звериные. Судя по ввалившимся щекам, он давно не ел досыта и теперь с завистью смотрел на зайца, не прекращая тихонько скулить от боли. Ну, значит, не так уж и болит, раз проголодался.
– Как звать тебя? – спросил я, медленно поворачивая вертел.
Лешачата услышат запах дыма, прибегут посмотреть, кто хозяйничает в отцовском лесу, а узнав меня, тут же понесутся за Смарагделем. А если повезёт, то он сам учует и выйдет ко мне.
– Огарёк[1], – сорванным голосом ответил малец.
– Птичьи имена у нас обоих, – хмыкнул я. – Кречет.
– Не показалось, значит. Сокол, – прохрипел он и бессильно опустил голову на мох.
Ну что с ним делать? Видно, не попадался раньше, не приучен к боли. К тому же сильно вымотался. Раньше, наверное, у него получалось сбегать прежде, чем попадётся: вон какой худой и юркий. Что ж, жизнь каждому преподносит жестокий урок, кому‑то – раньше, кому‑то – позже. Огарёк сегодня получил свой, а может, потом получит ещё, если плохо усвоит сегодняшний. Я смотрел, как сок стекает по золотящейся заячьей тушке, и думал о том, что, спасши мальчишку, я впервые совершил что‑то… доброе? Ещё и не по приказу, а повинуясь внезапному порыву собственной души.
[1] Огарь – разновидность утки.
