Роузуотер. Восстание
После операции в Иди‑Оро моя жизнь несколько меняется. Я получаю более интересные рассылки от начальства. Меня отправляют на полевые операции, и мне даже пару раз доводится пострелять. Я возобновляю отношения с человеческой расой и начинаю следить за новостями. Китай побеждает в войне стен. Где‑то с 2016 года большинство стран к югу от Сахары совместно выращивали стену из деревьев на южной границе пустыни, и некоторые называли ее Великой стеной. Китай протестовал против этого все то время, пока деревья росли и останавливали продвижение пустыни на юг. Наконец Африканский союз согласился называть ее Зеленой стеной. Никто и не сомневался, что так будет; большая часть стран Черной Африки в долгу у китайцев.
В Мэрилендской общеобразовательной школе, в нескольких милях от моего дома, взрывается робот‑учитель; погибают четверо учеников, ранено еще двенадцать. Первые несколько дней полиция считает, что это саботаж или теракт, но оказывается, школьный уборщик занимался неавторизованным ремонтом робота, – то есть в переводе на нормальный язык, заменял заводские детали поддельными и продавал их на черном рынке.
Рождество я провожу в одиночестве. Я на службе, меня могут вызвать в любой момент, поэтому я даже напиться не имею права. Я много думаю об Аминат и в конце концов решаю найти ее контактную информацию в системе О45. Как только я отправляю запрос, Нимбус зависает и звонит телефон.
– Агент, объясните цель вашего запроса, – говорит незнакомый голос.
– Я хотел… мы вместе участвовали в операции. Я хотел уточнить…
– Не делайте этого. Вы можете поставить под угрозу дальнейшие операции. Ваше начальство уведомлено об этом.
Вот и все. Поскольку это мое второе нарушение, меня ссылают в море, на войну опреснителей: это два года перестрелок и бесконечных переговоров между тремя компаниями, поставляющими питьевую воду материковому Лагосу. Я оказываюсь хорошим бойцом и заслуживаю несколько благодарностей, но их недостаточно, чтобы я мог вернуться на сушу.
Я больше не танцую; не исключено, что я уже забыл, как это делается. Я читаю «Подлодку» Буххайма как одержимый и в чрезмерных количествах употребляю огогоро[1] – единственную выпивку, которая у нас есть. Моя печенка это выдерживает, а вот музыка в моей душе – нет.
Глава восьмая
Алисса
В спальню врываются Марк и Пэт.
Сперва Алиссе показалось, что Пэт пошла в нее, но обеспокоенные выражения на их лицах похожи настолько, что теперь она замечает в девочке и Марка.
– Ал? – спрашивает Марк.
– Мама, ты кричала, – говорит Пэт.
– Прости, детка, – отвечает Алисса. – У мамы болит голова.
Это правда, но кричала она не поэтому. А слово «мама» не кажется ей естественным.
Пэт замечает на кровати книгу и поднимает ее.
– Что это?
– Оскар Уайльд. Избранные стихотворения, – небрежно говорит Алисса.
– Ты поэтому кричала? Книжка плохая? – Пэт улыбается, полная надежды. В этой улыбке – требование ответа, детская мольба о том, чтобы все было хорошо. «Вот только все плохо». Девочка подходит к Алиссе и прижимается к ней. Улыбка у нее по‑настоящему чудесная, и на мгновение Алиссе становится легче.
– Ужасная, – отвечает она.
– Да ты же ее ни разу не открывала, – говорит Марк.
– Сегодня открыла. «Ты знаешь все. А я всерьез ищу – в какую почву сеять, – но ей милей пырей лелеять, без ливня и без ливня слез»[2]. Видишь?
Марк поднимает бровь, но ничего не говорит. По его шее расползается красное пятно, похожее на солнечный ожог.
– Иди вниз, Пэт. Я попозже к тебе зайду, – говорит Алисса.
Пэт набирает чей‑то номер, еще не успев выйти из комнаты, и ее голос теряется в глубинах дома.
Марк садится на кровать рядом с Алиссой. Из‑за его тяжести она наклоняется к нему, но тут же отодвигается. От него едва заметно пахнет скипидаром.
– Уайльд не так уж и плох, – говорит Марк.
– Марк, я могу запоминать. Я прочитала это стихотворение впервые и помню его. «Ты знаешь все. Я – слепота, я – немощь, сидя жду, как снова мне за последней мглой покрова впервые отопрут врата». Марк, все с моей ебаной памятью в порядке.
– Вот только ты не помнишь ничего.
– Вот только я не помню ничего до сегодняшнего утра. И даже это не так. Я помню, как все делается. Я умею варить кофе и водить машину. Наверное. Я не пробовала. Но я не помню, как мы сюда переехали, и как мы поженились, и даже как я рожала. Я не чувствую себя матерью. Я не чувствую себя женой. Я не чувствую себя женщиной.
– Погоди‑ка, вот это я от тебя уже слышал. Ты говорила, что не чувствуешь себя женщиной, после рождения Пэт.
– Правда?
– Да, когда увидела в зеркале, что у тебя живот весь… в складках и растяжках.
– Я этого не помню, но мне кажется, что это не то же самое.
Марк соскальзывает на ковер и встает перед ней на колени. Берет ее руки в свои и сжимает их, как будто в молитве. Алисса призывает на помощь всю силу воли, чтобы не высвободиться и не выдать панику выражением лица.
– Что бы это ни было, мы справимся, хорошо? Я с тобой. Я никуда не уйду.
За этим должен последовать поцелуй. Алисса чувствует это: его привязанность, его заботу, клишированность ситуации в целом. Она готовится к неизбежному, и когда момент настает, не открывает губ перед настойчивым языком Марка. Она разрывает объятия. С этого ракурса голова Марка выглядит огромной. Почему ей кажется, что это она его успокаивает, а не наоборот?
– Марк, а у меня есть какой‑нибудь дневник или что‑то вроде?
– Не знаю. У тебя есть страничка на MyFace. Сейчас принесу терминал.
[1] Огогоро – крепкий алкогольный напиток из сока пальм или сахарного тростника.
[2] Оскар Уайльд, «Истинное знание» (пер. Ю. Мориц).
