Шепчущие никелевые идолы. Жестокие цинковые мелодии

Сейчас этот пол драили как могли, но он еще помнил поколения ног, обутых в грубые рабочие сапоги. Потолок был двадцать футов высотой. Там, наверху, были проделаны наклонные окна, чтобы проветривать помещение в летнее время – или когда в зал набивалось слишком много тел. В конце зала, в сотне футов напротив главного входа, располагалась сцена, на три фута выше, чем пол. Слева от нее была дверь, через которую рабочие, перебраниваясь, втаскивали столы.

Двое, руководившие расстановкой, должно быть, были избраны за приверженность к стереотипу. Их руки напоминали своей вялостью щупальца дохлого осьминога. Они беспрестанно шпыняли друг друга, словно пара безмозглых девиц. Впрочем, в наши дни вряд ли найдется взрослый мужчина, который не строил бы из себя крутого, – каждый в возрасте старше двадцати четырех получил необходимые навыки, пройдя пять лет военной службы и сумев вернуться живым. Включая и эту крикливую парочку.

Парни, которые делали саму работу, были не того сорта, кого допустимо оскорблять безнаказанно. На всю их ораву едва ли можно было насчитать хотя бы половину шеи. Если бы с них капризным порывом ветра содрало рубашки, на телах обнаружилось бы больше волос, чем у пещерных медведей. При этом, скорее всего, у них возникли бы трудности с опознанием написанных на бумаге собственных имен, даже если бы им дали две недели на подготовку.

Наша хозяйка осуществила свой выход через дверь справа от сцены, ведущую в кухонные помещения. Она еще не была одета для торжества.

– Гаррет, ты душка. Ты пришел раньше всех!

Странно. Мои глаза не сделали попытку вылезти на лоб. Я не принялся пускать слюни. Из моего рта не полился поток нечленораздельных звуков. Я по‑прежнему помнил, что она смертельно опасна. Может быть, я наконец‑то приобрел иммунитет? Давно бы пора.

Белинда Контагью была высокой и стройной, двадцати с чем‑то лет, и настолько прекрасной, насколько может быть прекрасной женщина. Ее абсолютно черные волосы были, как всегда, с матовым блеском. Кожу она выбелила бледнее слоновой кости – я только надеялся, что она использовала для этого грим, а не мышьяк. Ее глаза были такими голубыми, что я заподозрил вмешательство косметической магии, а губы – цвета артериальной крови. У нее имелись серьезные эмоциональные проблемы.

И все это еще до того, как она нарядилась к вечеру.

– Мне было необходимо прийти пораньше. Я слышал, здесь собираются показаться некоторые неприятные типы. Ты вроде бы похудела?

– Ты заметил! Хороший мальчик. Да, на несколько фунтов.

На слишком много фунтов, подумал я. Она выглядела истощенной. Еще одно проявление внутренних проблем?

Она была в благодушном настроении. Это всегда хорошо.

– Пойду верну Керона с Арно к их работе. Нельзя позволять им впутывать в дело свои личные разногласия…

Она чмокнула меня в щеку. Это был ее особый поцелуй, намекавший, что она с радостью поместила бы его в другое место.

– …а потом мой технический персонал попытается превратить меня в нечто презентабельное.

– Ты и так ушла на пару шагов дальше этого.

– Вряд ли. Подожди, пока не увидишь. Ты не сможешь устоять!

– Иди делай, что тебе нужно. И не вини себя, если обнаружишь, что я превратился в старика.

– Зачем тебе корзина котят? Они мертвые? Кажется, нет – один только что мне подмигнул!

– Ты же знаешь Дина. Он притащил домой целый выводок. Я принес их сюда, потому что мне пришла безумная мысль, что кто‑нибудь захочет взять себе одного.

Вот уж действительно сумасшедшая идея! Бесплатные котята нужны в основном скорнякам, изготовителям скрипок и тем персонажам, что околачиваются возле больших толп, продавая сосиски в тесте и прочие теоретически мясосодержащие продукты загадочного происхождения.

Белинда пожала плечами и взяла курс на двоих управляющих, пытавшихся расставить столы, исходя из двух различных планов. В одно мгновение перебранка затихла и больше не возрождалась. Лица этих шутов сделались не менее бледными, чем у самой Белинды.

Бывают моменты, когда, глядя ей в глаза, ты понимаешь без тени сомнения, что находишься нос к носу с быстрой, безжалостной смертью. Не будет ни апелляций, ни отсрочек, ни помилования, ни смягчения приговора, ни пощады. Твоя душа или чувства эту смерть заботят не более, чем душа или чувства таракана.

У Чодо тоже была такая способность, но он иногда позволял себе редкие акты милосердия. Каждый из них со временем дал свои результаты.

Где же старик?

На мое плечо опустилась Мелонди Кадар:

– Блистаешь умом, словно свеча.

– Что я натворил на этот раз?

– Ты закрыл окно после того, как впустил нас внутрь! Нам же нужно летать туда и обратно – если, конечно, ты не рассчитываешь получать доклады от своего крысиного короля посредством божественного вдохновения.

– Ох! Да, конечно.

Эту часть сценария я не продумал. Впрочем, я не привык манипулировать подразделениями, требующими особого отношения.

– Я позабочусь об этом. Ты не видела здесь старика в модном инвалидном кресле, который выглядит так, словно уже умер?

– Нет. Может быть, крысы видели – они шныряют повсюду. Спроси Джона Растяжку.

– Я понимаю намеки.

– Правда? Ты меня удивляешь.

И это женщина? Причем молодая? Или я просто по жизни являюсь громоотводом для цинизма и сарказма?

Я приоткрыл то же окно на несколько дюймов и принялся бродить, пытаясь углядеть преступление до того, как оно будет совершено. А также в надежде найти Чодо. Я хотел знать, что готовила для нас Белинда.

 

– Ты откроешь нам окно или нет, умник? – прожужжала над моим правым ухом Мелонди Кадар.

– Я уже сделал это, букашка. Ты же была там и сама все видела.

– Ах да… Действительно, я ведь была там! Ну что же, сейчас оно опять закрыто, парень. Алики Надкарни хочет попасть внутрь.

Она была права: какой‑то дебил действительно закрыл окно. Я снова открыл его и направился в кухню.

Я не дошел: Мелонди принесла мне отчет подружки о том, что узнал от крыс Джон Растяжка. Эх, как было бы здорово обходиться без посредников как с крысиной стороны, так и со стороны пикси! Где бы мне по‑быстрому взять несколько уроков разговорного крысиного?