Скомрах. Танец за Гранью

Вверх, в сторону, завиток. Елочка, еще одна, и снова завиток. Палец скользил по холодной поверхности, усердно повторяя каждый изгиб и извилину. Каждую черточку и точечку. Почему‑то сейчас Богдану было жизненно важно повторить все один в один. Нигде не ошибиться и не сбиться. Поэтому, когда он отвлекался на очередную мысль, сам себя ругал и возвращался к началу. Началом Богдан назначил одну особенно длинную черту слева, чуть выше угла. И каждый раз, забывшись, возвращал палец туда. Он сам себе поставил условие – повторить все узоры на окне, ни разу не пройдя в одном месте дважды, и не отрывая палец от стекла. То, что поначалу казалось ерундовой задачей, на деле оказалось не таким уж простым занятием. Палец то и дело норовил вернуться туда, где уже скользил. Мысли роились в голове, мешая сосредоточиться. И, в придачу ко всему, не отрывать руку от узора, чтобы перейти на новый участок было довольно сложно. Минуты текли за минутами, пока Богдан усердно выводил завитки, одновременно пытаясь не думать ни о чем, чтобы не сбиваться. Мысли же, как будто специально сговорившись, лихорадочно плясали в голове. Вопросы, опасения, страхи и переживания – все это волнами накатывало на Богдана, не давая сосредоточиться на узоре. Не выдержав, Богдан стукнул кулаком по рассохшейся раме и обругал сам себя за невнимательность. И запретил себе думать до тех пор, пока не доберется до противоположной рамы. Дав себе такой зарок, он снова принялся вырисовывать ледовые картинки. Мысли, наконец, успокоились. И Богдан понял, что какое‑то время может думать лишь об этих колючих черточках. Они то убегали под пальцем далеко вперед, то резко изгибались, сменяя остроту на гибкость и плавность. А после снова ощетинивались сотнями льдистых осколков и устремлялись дальше по стеклу. И уже изрядно замерзший палец то плавно скользил, то будто натыкался на очередную снежинно‑ледовую преграду, готовую исколоть любого, кто посмеет нарушить эту зимнюю красоту.

Завиток, еще один и еще. Богдан, затаив дыхание, следил за тем, как уверенно продвигается вперед, к задуманной им же цели. Узоры послушно раскрываются перед его рукой, складывались в снежные картины, готовые указать любой путь, любую дорогу. Главное, не ошибиться, не оступиться и не пропустить нужный поворот. Вот здесь, замерев, можно шагнуть в былое. В такой же зимний день, завьюженный ветрами времени и памяти. А тут, если очень захотеть, можно узреть метели грядущего. Узреть, распознать и остаться там. Богдан слышал, как вокруг воют зимние волки. Как рвутся вперед снежные ветры. Как трещит лёд мироздания. Как где‑то там, на краю мира в Ледяном Чертоге, мерно дышит сама Зимняя Хозяйка. Завитки на окне заискрились, образуя новую картину – высокий, сверкающий острыми ледяными вершинами, чертог. От ледяного порыва ветра, коснувшегося лица, Богдан отшатнулся от стекла. Моргнул, и все вокруг стихло. А на стекле не было ни сверкающий шпилей, ни заснеженных гор – лишь те же замысловатые узоры. Богдан и хотел было оправдаться, что это всё буйство воображения. Что это так сознание пытается пережить все новые открытия и события. Но ледяной панцирь на сердце отозвался тихим, едва уловимым звоном. Который, наверняка, мог слышать только Богдан. А потому – он точно знал, что ничего ему не померещилось. Что все, что он увидел – он действительно увидел. Только понять, что это такое сейчас произошло, и что он еще не знает о мире, в котором родился и рос – он не мог.

Богдан вернулся к лежанке и забрался на нее с ногами, раздумывая, стоит рассказать Мирто про его ледовые приключения, или нет? Это вообще нормально, что он как‑то чувствует лёд и все, что с ним связано? Поразмыслив немного, Богдан решил сначала выведать, что это за народ такой – Скомрахи. Что они могут, что им не дано. А уже потом решать, признаваться в своих странностях или нет. Приободрившись от этой мысли, Богдан вдруг понял, что проголадался. Стоило ему только подумать о еде, как на столе появилось блюдо с пирогами и самовар.

– Скатерть‑самобранка! – не сдержал радостного вскрика Богдан и кинулся к столу. Теплые, ароматные пироги – с яблоками и ягодами, с мясом и грибами – Богдан не мог сдержать радости, что всё это для него. Съев с десяток и запив все это теплым чаем, Богдан еще столько же взял с собой на лежанку. Вдруг больше не появится. И, наевшись досыта, устроился под одеялом.

Внезапно изба задрожала. Рокот прокатился по комнате, зазвенели, задребезжали и, наконец, загремели чашки‑горшочки на комоде. Как будто что‑то тяжелое, большегрузное двигалось рядом. Богдан напрягся. Не испугался, нет. Но, вспоминая слова Мирто о том, что никто его тут не тронет, всё же подумал – что такое большое и тяжелое может быть настолько близко, чтобы даже изба тряслась. Первым порывом было залезть под одеяло и зажмуриться. Но Богдан мысленно обозвал себя трусливой слизью и, решительно откинув одеяло, встал, и подошел к окну. За ледяными узорами на стекле невозможно было разглядеть, что происходит на улице. Рокот повторился – на этот раз ближе и сильнее. Богдан даже схватился за маленький подоконник. Прислушался. Вдалеке, он мог поклясться, раздавался размеренный хруст проламываемого снега. Как будто кто‑то большой и тяжелый скакал вперед. Лошадь? Лось? Кто там еще в лесу живет – Богдан пытался припомнить уроки окружающего мира, которые никогда особо не любил. А Евген Петрович – их пожилой учитель – всегда говорил: «Учите, дети, знания – единственный инструмент, который всегда будет при вас». Тогда Богдану казалось, что это выдумки взрослых, чтобы заставить их зубрить скучные уроки. Теперь он понял, что это была истина. Учи он зверей леса, сейчас бы не гадал, что за существо ломится сквозь снег в сторону его избы. Кто из зверья может водиться на границе мира живых и мертвых?

Последняя мысль стрелой пронзила сознание. А если, это «нечто» движется как раз с той, другой стороны? Что если это никакой не лось? А, какой‑нибудь медвежий умертвий? Бывают такие вообще? Богдан понятия не имел, и проверять не хотел. Поэтому снова вернулся к лежанке, забрался под одеяло и постарался замереть, затаиться, затихнуть. Притвориться, что его тут вовсе и нет. Рокот нарастал. Топот уже отчетливо слышался со всех сторон. Копыта – Богдан понял, что это все‑таки копыта, такой тяжелый стук эхом разлетался по округе. Значит, точно не медвежий умертвий. Может быть лошадиный, или лосиный. Или это кабан‑секач несется огромными прыжками через лес. Богдан помнил, что дикие кабаны точно водились в лесу.

Изба снова задрожала. Сначала мелкой дрожью, потом сильнее и сильнее. И вот уже Богдану показалось, что лежанка под ним ходит ходуном. Он вцепился в край одеяла и затаил дыхание. На мгновение все же зажмурился, но тут же широко распахнул глаза. Как раз вовремя, чтобы успеть разглядеть за окном силуэт всадника. Комнату затопило багряным светом. Алое зарево осветило лицо, коснулось кожи, поползло по избе во все стороны. Богдан внимательно следил, как багрянец заполняет его жилище. Только в одном углу было так же тихо и спокойно. Там, где стоял странный механизм с нитками. Не до конца понимая, что происходит, Богдан сбросил одеяло на пол и метнулся к тому углу. Вцепился в скрипящее колесо и уставился на красный свет, разливающийся по избе.

– Хитер, стервец малый, – тихое, едва уловимое шипение коснулось слуха. Но в следующий миг все исчезло. И алые всполохи, и стук копыт, даже изба перестала дрожать. Только день за окном погас, а в избе зажглись желтые огни. По стенам, как будто маленькие светильнички. А от них во все стороны тут же расползлись тени, занимая свои привычные места. Богдан постоял еще какое‑то время, внимательно прислушиваясь к тому, что происходит за окном. Но уже знакомая тишина снова завладела окружающим миром. И Богдан, выдохнув, подошел к столу. По смене света за окном он понял, что наступил вечер. Есть не хотелось. Играть с ледяными узорами тоже. Поразмыслив немного, Богдан решил последовать совету Мирто и отправиться спать.

Прошел в умывальню – организм уже какое‑то время напоминал, что он‑то как раз вполне живой и имеет свои собственные потребности, – и замер, недоуменно разглядывая крохотную комнатку. Старый умывальник с лейкой, ведро с облупившейся эмалью под ним. Несколько пушистых полотенец на полке. Там же кусок мыла и зубной порошок. И еще одно ведро у стены.