Скомрах. Танец за Гранью

– Ну нет, только этого мне не хватало! – не сразу догадавшись, для чего предназначено второе ведро, выкрикнул Богдан.

– В себе держать будешь? – прозвучал в голове ехидный голос. – Учти, нянчить тебя тут никто не нанимался!

Богдан сжал кулаки, чувствуя, как краснеют щеки. Он резко развернулся и вышел в комнату. Еще раз обошел её по периметру, в душе надеясь, что где‑то непременно отыщется дверь в туалетную комнату. Или хотя бы в ее какое‑то старое подобие. Что угодно, только не ведро практически у кровати.

В голове снова раздалось ехидное шипение, но Богдан не обратил на это внимания. Все его мысли занимал один единственный вопрос самой, что ни на есть острой нужды. Так и не найдя никаких признаков каких‑то других дверей, Богдан вернулся в умывальню. Кое‑как сделал дела, стараясь не сгореть при этом со стыда. И уставился на ведро.

– Вынести! Немедленно! – с этими словами он двинулся к выходу. Мирто говорил, не выходить на улицу. Но если он по‑быстрому выскочит за угол, и тут же вернется назад, нигде не задерживаясь, ничего же не случиться, верно? Он будет очень‑очень быстрым. Даже дверь захлопнуться не успеет.

Дверь!

Богдан остановился, буквально уже выскочив в сени. Мысль о том, что он может не попасть внутрь, отрезвила. Поэтому он снова заскочил в комнату, взял два полена, что лежали возле печи и подпер сначала одну дверь, что вела в прихожую, а затем и вторую – уличную. Дорожка желтого света озарила заснеженный двор. Богдан нашел в прихожей сапоги, явно не его размера. На металлическом крючке висел какой‑то тулуп, но его надевать Богдан не стал. Быстро выскочил во двор и юркнул за угол. Зимний воздух тут же забрался под свитер, пронизывая до костей. Снег под ногами пару раз скрипнул. И этот скрип тут же эхом разлетелся по округе.

Так быстро Богдан еще никогда не шевелился. Даже когда убегал от умертвия. Вспомнив встречу с последним, Богдан вылил ведро и в два прыжка вернулся к избе, взлетел по ступеням, заскочил в прихожую и захлопнул дверь, для верности подперев его поленом.

Только сейчас он понял, как громко и неистово колотится его сердце. Оставив сапоги в прихожей, Богдан вторым поленом подпер еще одну дверь, прошел в комнату и поежился. Спина горела от чьего‑то тяжелого, внимательного взгляда. Богдан был уверен, что никого поблизости не было. Он все время, пока стоял за углом, оглядывался, всматривался до боли в глазах в темноту вечернего леса, вслушивался в каждое мгновение. Но ничего, кроме гула собственной крови в ушах не услышал. И никого не увидел. Только этот взгляд – холодный, недобрый, проникающий в самое сердце. И даже ледяной панцирь не спасал – Богдан чувствовал, как огонек в груди дрожит и съеживается под этим взглядом. Не спасают ни стены, ни тепло живого огня в очаге. Взгляд держит, не дает двинуться с места, парализует волю. Богдан моргнул, надеясь прогнать наваждение. Но ощущение слежки никуда не делось. Наоборот, Богдану показалось, что он слышит тихие шаркающие шаги вдалеке. Отчего‑то он точно знал, что это хозяин взгляда идет за ним. Сквозь сугробы и талые лужи, коряги и покрытые льдом ветки.

Лед. Он поможет! Задержит! Скроет, как тогда, на озере. Богдан был уверен в этом. Стоило только вспомнить про лёд, что наверняка покрывал ветви в лесу, затягивал натаявшие за день лужицы, как взгляд отпустил. И сразу стало легче дышать. Подойдя к лежанке, Богдан зарылся под одеяло с головой и тут же провалился в сон. Только сейчас он понял, что день в одиночестве и постоянном напряжении лишил его сил.

 

Часть 3. Дожить до третьего рассвета

Глава 5. Борьба за выживание

 

 

Тук. Тук. Тук. Тихий скрежет по стеклу. Скрип снега. Шарканье. Снова скрип снега. И снова стук.

Звуки прорывались в сознание сквозь плотную пелену сна. Стук. Шаги. Шарканье. Скрип. Стук. Шаги. Снова шаги. Скрип. Стук. Как будто кто‑то ходит туда‑сюда вдоль стены. Стучит и скребется в окно. Разворачивается. Бредет к двери. И пытается пробраться через этот вход. Снова разворачивается, и возвращается к окну.

Богдан вздрогнул, и остатки сна слетели с него, как малец на ватрушке с горки. Неимоверным усилием Богдан заставил себя остаться неподвижным. Даже глаза не раскрыл. Старался дышать также ровно и спокойно, хоть сердце и билось о ребра, грозя выпрыгнуть в любое мгновение. Пытаясь совладать с паникой, Богдан весь обратился в одно большое ухо. Осознание пришло еще во сне, а сейчас лишь укрепилось – кто‑то бродит под избой. Кто‑то скребется в окно. Кто‑то холодный, голодный, жаждущий высосать досуха всю его кровь, а на десерт оставить глаза. Откуда Богдан это знал – он предпочитал не думать. Но в том, что под окном затаилась какая‑то потусторонняя тварь – он не сомневался. В ответ на его мысли раздался новый скрип – противный, зубодробительный. Когтем по стеклу. В ответ по рукам и ногам пробежала толпа липких мурашек. Богдан с огромным трудом сдержался, чтобы не пошевелиться, потирая руки.

– Правильно, малец. Сиди тихо и Отец твой будет милостив к тебе. А нет – станешь чьим‑то ужином, – шепот раздался на границе сознания. Богдан даже дышать перестал, не в силах понять, кто же здесь, на границе двух миров, друг, а кто враг. Что это за голос, время от времени шепчущий в голове. Кто разговаривает с ним, то посмеиваясь, то давая странные советы. Очередные вопросы и никаких ответов. Богдан уже начал уставать от этой игры. Как и от постоянного напряжения и чувства нестерпимого страха за свою жизнь.

Едва он подумал об этом, как гость за стеной завыл. От этого звука волосы на затылке зашевелились. Богдан подавил судорожный вздох и уставился в потолок. Сейчас главное понять, как ему дожить до утра. Тварь за порогом двигалась все быстрее. Когти скребли по стеклу чаще и сильнее. Время потекло вперед густым черным маревом. Медленно, нехотя. А тварь, наоборот, пришла в движение, активизировалась. Словно боялась не успеть. Скрипела, стучалась, выла. Иногда Богдану казалось, что стекло не выдержит, треснет, и тогда черная туша ворвется в избу и сожрет его, не подавившись. Словно подтверждая эти мысли, монстр начинал биться в стены и окно с новой силой. И Богдан вжимался в лежанку, побелевшими от напряжения пальцами сжимая одеяло.

– Он растет от твоего страха! Хватит сопли распускать! – все тот же злой шепот прозвучал громче и четче.

Тварь на той стороне избы зло зарычала. Богдану показалось, что она прекрасно слышит голос, звучащий в его голове. И ей категорически не нравятся советы, что этот голос дает. Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, Богдан прикрыл глаза и попробовал успокоиться.

– Раз‑два‑три, четыре, пять. Вышел котик погулять. Сел голодный возле миски, ждут, когда дадут с‑со‑сис‑с‑к‑ку, – даже мысли в голове, и те заикались от страха и напряжения. Но Богдан упорно твердил глупую считалочку, повторяя её раз за разом. Лишь бы только не думать о черных когтях, да скрюченных пальцах, что вопьются в его плоть, разорвут на куски, раскидают по белому снегу.

Скрежет болью отозвался в ушах. Тяжелые шаги вторили ударам сердца. Шаг. Еще один и еще. Противный скрип отворяющейся двери. И следом еще один – тихий, осторожный.