Солнечный луч. По ту сторону мечты

А через несколько дней проклюнулась зелень. Я глазам своим не верила, глядя на ровный ковер нежно‑зеленой травы, покрывший двор шаманки всего за одну ночь. И солнце грело уже настолько, что я вышла на улицу даже без мехового жилета. Хотела и сапожки снять, но строгая мать погрозила мне пальцем даже раньше, чем я решилась воплотить свою мысль.

– Проклятая связь, – проворчала я, Уруш согласно заскрипел в ответ. Он понимал меня лучше шаманки и поддерживал. Настоящий друг.

– Дети, – хмыкнула Ашит и ушла в дом.

Мы с турымом проводили ее взглядом и поспешили скрыться за домом. Здесь нам никто не грозил пальцем и не следил за тем, что на нас надето. Воспоминание о рырхах уже притупилось, они, как и сказала шаманка, больше не приближались к дому. Да и с наступлением весны хищники уходили в места, наполнявшиеся дичью. К тому же теперь я научилась понимать по поведению Уруша, когда есть опасность, а когда нет. А сейчас он деловито перебирал лапами рядом со мной, не спеша убежать – его ничто не настораживало.

– Турым – зверь небольшой, но полезный, – как‑то сказала о своем домашнем питомце шаманка, когда я ее спросила, почему она не завела сторожа помощней. – Он в метели не пропадет, след и под снегом почует. Об опасности предупредит, а еще верней его не найдешь. Хороший сторож, другого не надо.

– Уруш лучше всех, – согласилась я, глядя на самодовольную морду нашего турыма.

Так что рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Жаль, только говорить не умел, иногда мне этого очень не хватало, но слушал всегда с интересом и вниманием. Однако обувь я все‑таки снимать не стала, решив послушаться матери. А за домом меня ожидало еще одно открытие. Увидела его не сразу, даже чуть не наступила, но заворчал турым и, опустив взгляд вниз, я охнула и замерла, с восторгом глядя на цветок. После опустилась на колени и тронула нежные лепестки местного первоцвета.

Он был синего цвета с желтой сердцевинкой. Порывшись в памяти, я выудила название наиболее подходящего по внешнему виду цветка – колокольчик. Только этот цветок не опускал стыдливо головку вниз, он смело глядел на яркое солнце.

– Какой красивый, смотри, Уруш, – сказала я и отодвинула любопытную морду турыма, когда он сунул нос к цветку. – Не помни, пусть цветет.

Опустившись еще ниже, я вдохнула едва уловимый чуть сладковатый запах, мечтательно вздохнула и села на пятки.

– Цветом, как глаза Танияра, – сказала я, продолжая рассматривать свою находку.

– Уа, – заскрипел Уруш.

– Что? – я посмотрела на него и округлила глаза: – Ты о чем? Я просто больше никого здесь не видела… – Турым снова заскрипел, и я отмахнулась: – Да ну тебя. Агыль и ее муж не в счет. Там мне было не до их глаз. Мы, знаешь ли, роды принимали. То еще действо, скажу я тебе. Бр‑р. И не спорь со мной. – Я легонько щелкнула его по носу. – Ты, Уруш, животное и ничего не понимаешь. – Он фыркнул, а я повторила: – Не понимаешь.

– Уа, – ответил турым и, встряхнувшись, ушел обратно во двор.

– Тоже мне, поглядите, какой гордый, – хмыкнула я, а затем, бросив последний взгляд на цветок, шепнула: – Точь‑в‑точь, как глаза Танияра, – и поспешила за Урушем.

Когда я вернулась во двор, Ашит уже сидела на ступенях крыльца, подставив лицо солнечным лучам. Поднявшись к ней, я уселась на ступеньку ниже и умиротворенно вздохнула.

– Как же хорошо, – сказала я, щурясь от яркого света.

– Да, – ответила шаманка. – Хорошо.

Мы некоторое время молчали, но вскоре мне стало скучно просто сидеть в тишине, и я заговорила:

– Мама, за домом расцвел синий цветок. Как он называется?

– Аймаль, – ответила Ашит. – Скоро их будет много. Сначала один вытянется, за ним второй. Переплетутся, а там и третий поверх полезет. Все стены оплетут. Издалека глянешь, а дом стал синим.

Я улыбнулась, представив себе описанную картину. Красиво…

– Скоро в поселениях праздновать лето начнут, уж совсем оно близко, – продолжила рассказывать Ашит, и я порывисто обернулась к ней.

– Праздник лета? – переспросила я.

– Он, – усмехнулась шаманка. – На большую поляну столы вынесут, кушаньями уставят, хмельной буртан рекой польется. Песни запоют. Мужчины с парнями удалью хвастаться станут. То на кулаках, а то скачки на саулах затеют. Летом на саулах ездят, они быстрей и проворней рохов. Зато зимой лучше роха не найдешь.

– Скачки, – эхом повторила я и зажмурилась от неожиданно яркого образа.

Мне вдруг представилось, что я сижу в седле, и что мой скакун несет меня быстрее ветра. Я услышала, как дробно стучат копыта по дороге, увидела, как взлетает грива в такт стремительному галопу. Скачки…

– Да, скачки, – повторила Ашит. – А еще на саулах в тиру играют. Разложат на земле шкуры, а всадники ловкость свою показывают. Кто быстрей на скаку шкуры соберет, тот и молодец. Много чего там бывает, но это всё днем. А как стемнеет, огонь разожгут. Старики по домам разойдутся, мужья с женами тоже с поляны уйдут. У этих свой праздник продолжится. А те, кто молод еще и без пары, да зелень подросшая танцевать у костра станут. Горячие танцы, сильней буртана пьянят.

– А ты танцевала? – с интересом спросила я.

– А как же, – усмехнулась шаманка. – До того, как в ученики к шаману пошла, успела повеселиться. Бывало за меня и дрались после танцев этих. – Я округлила глаза, а мать проворчала: – Не всегда же старухой была. Я, знаешь ли, красавицей слыла в своем тагане. Многие хвостом ходили, только меня Отец позвал. Всё веселье тогда забыла и к шаману ушла.

– И никогда не жалела? – спросила я с улыбкой.

– Глупая, – Ашит открыла глаза и погладила меня по щеке, – зов Отца – это честь великая. Тот шаман больше силы имеет, кого Белый Дух выбрал. А меня выбрал.

– А как позвал?

– Во сне приснилось, что иду по ледяной тропе, а впереди свет нестерпимый. Я глаза руками закрыла, отвернуться хотела, да имя свое услышала, и сияние будто на двое разделилось. Так я по тропе прошла и средь пещеры ледяной оказалась. Смотрю, а передо мной Белый Дух стоит. Большего тебе знать не надобно. Не каждому дано Отца увидеть, а тебе показался. Вот и думай, какую честь тебе оказали.

– Но меня он не звал…

– Не звал, – кивнула шаманка. – Но меня к тебе на помощь отправил, когда в снегу лежала, а потом позволил войти в пещеру, показался, языком одарил и волосы выбелил. А меня к тебе защитой приставил. Видать, и в тебе какую‑то пользу увидел.

– Какую?

– То только Отцу ведомо.