Спой мне о забытом

– Откуда ты…

– Тсс! – он прижимает палец к губам и закрывает глаза.

Музыка колокольчиками течет по комнате, не громче вздоха, но прелестная мелодия прогоняет дрожь из рук, а страх из сердца. Я закрываю глаза и слушаю.

Эмерик тихо напевает себе под нос контрапунктом, что вплетается в ноты.

– Ты ее знаешь?

– Это старая южная ворельская колыбельная, – отвечает он. – Мама пела ее мне, когда я был маленький.

Он прочищает горло и, когда мелодия начинает повторяться, поет:

 

Встретимся во тьме мы,

Встретимся в ночи.

Там, где звездный ветер

Солнце погасил.

 

Здесь, под сводом древа,

Хорошо молчать.

Полночь воскресает,

Чтоб память охранять.

 

Тени дней минувших,

Помнящих закат,

Все воспоминанья

В шепоте хранят.

 

Дремлют в лунном свете,

Им ангелы поют.

Встретимся во тьме мы, милый,

Где дни былые ждут.

 

Я не дышу, пока его голос нежно скользит от слова к слову, и не впускаю в себя его воспоминания, потому что хочу слышать каждую ноту. Когда мелодия начинает вновь повторяться, я присоединяюсь.

Благодаря идеальной памяти гравуара я уже выучила слова наизусть, так что мы поем вместе, и я срываюсь в высокое сопрано.

Холодный воздух подземелья вокруг колышется, и наша музыка вплетается в его дыхание. С закрытыми глазами существуют лишь наши голоса да перезвон крохотных колокольчиков.

Наши голоса взмывают вместе, дуэт возносится, пока не заполняет всю землю, пока не вздымается горами, взлетает на крыльях ветра и мчится к небесам, чтобы встряхнуть звезды.

И впервые я чувствую себя свободной.

Голос Эмерика обнимает меня, пронизывает, вплетает пальцы в мелодию, пробирается сквозь мое вибрато, занимая все пустоты. Перевиваются гласные. Согласные волнами набегают друг на друга.

Я не могу дышать, не могу думать. Вокруг лишь звезды, цвета и свет. Вверх‑вниз по рукам снуют разряды, искры танцуют под кожей.

Как один, мы поем последнюю строчку, последним ударом разбиваясь о каменистый берег, усеянный лунным светом.

Я распахиваю глаза. Мы неотрывно смотрим друг на друга, тяжело дыша. Он стоит в паре дюймов, так близко, что я вижу каждую янтарную искорку в его темных, темных глазах. Каждый взмах этих черных ресниц. Каждый трепет нижней губы на вдохе.

Я пьяна его карамельным ароматом, отравлена жаром, что пышет меж нами.

Тихая мелодия кулона замедляется и останавливается, и мы замираем в тишине, прерываемой лишь тяжелым дыханием и стуком бурлящей крови в моих ушах.

Часы бьют час ночи, и я вздрагиваю всем телом.

Нельзя так петь – и так чувствовать себя – с кем‑то еще. Я гравуар, тень в подземном мире мертвых. Я хватаю кулон с ладони Эмерика, не обращая внимания на то, как мозоли на его пальцах оставляют горящие следы на коже, и накидываю цепочку обратно на шею.

– Тебе пора. – Я пихаю ему книги по музыке, о которых чуть не забыла.

– Но…

– Возьми. Делай дыхательные упражнения. Тренируйся петь в нижнем регистре.

– Погоди!

– Помнишь, где выход?

Я чуть ли не бегу к двери склепа, чтобы распахнуть ее, и роюсь в кармане в поисках зажигалки.

– Да, но…

– Чудно. – Я выпихиваю его в катакомбы и бросаю ему зажигалку. – Увидимся завтра ночью. В то же время.

– Исда…

Я закрываю дверь так резко, что в воздух вздымается пыль. Прижимаюсь спиной к холодному камню, срываю маску и вытираю пот со лба. Колени дрожат и подламываются, и я падаю на пол.

До вчерашнего дня я знала лишь одну жизнь – ту, которую я урывками перехватывала из воспоминаний оперных певцов. Единственные чувства, что были мне знакомы, – тоска и одиночество.

Всего за несколько часов благодаря одному рвущему сердце, душераздирающему, сокрушающему звезды голосу я оказалась в полном раздрае, все части моей симфонии перепутались, переписали себя в новый громовой мотив.

Я делаю медленный рваный вдох, пытаясь вспомнить, как Сирил всегда учил меня держать чувства в узде. Вдох. Выдох. Найти равновесие. Раствориться в тишине.

Но нет ни тишины, ни покоя. Крошечная музыкальная шкатулка в кулоне, которую я убрала обратно за корсет, касается кожи. Металл теплый, будто там его рука, нежно прижимается к бух‑бух‑бух сердца.

 

Глава 7

 

На следующий вечер я стучу в дверь Сирила, чтобы обсудить представление, на удивление спокойная, учитывая, что меньше чем через два часа я вновь увижу Эмерика и проведу второй урок вокала.

Сирил не кричит мне войти, а лишь приоткрывает дверь.