Спой мне о забытом

Я наигрываю знакомую прелюдию, и затем, когда Эмерик начинает петь, не сопротивляюсь потоку, как вчера, а широко распахиваю душу и позволяю течению унести меня. Прибой тащит меня на дно, эмоции так глубоко и полно затапливают меня, что я едва не рыдаю от счастья. Закусив язык, я плыву вглубь. Дальше и дальше, пока образы деревушки не сменяются проблесками золотого солнечного света, пологих холмов и маленького домика, который приткнулся на краю яблоневого сада. У меня подскакивает сердце, когда мелькает лицо гравуара, но я заставляю себя погрузиться еще дальше в прошлое.

Мне нужно добраться до самого начала, посмотреть, как родилась эта девочка, где началась ее история.

Я еще долго плыву против течения, но наконец попадаю в одно воспоминание, которое сверкает, будто молния, хотя его образы говорят, что дело происходит в ночной тьме.

Эмерик еще ребенок лет пяти‑шести. Стоит темная ночь, свет дает лишь бледная желтая луна в окошке да чадящий фонарь на тумбочке. Мама Эмерика полусидит на кровати, она раскраснелась от потуг, а волосы слиплись от пота. Он вцепился в мамину руку.

– Все хорошо, Maman, – тоненьким голоском уверяет он. – Уже почти все.

Его тельце трясется от ужаса, ему хочется убежать, спрятаться, но он стойко держится около кровати, стискивая ее пальцы, и старается лишь не смотреть на вспухший живот и на кровавую простыню между ног.

У изножья хлопочет акушерка, пристраивая чайник с горячей водой и стопку пеленок, бормочет матери что‑то утешительное насчет дыхания и родовых потуг.

Со следующей схваткой Эмерик плотно зажмуривается, жалея, что нельзя закрыть уши руками, чтобы не слышать воя матери.

– Умница, Даниэль, – хватит акушерка. – Малыш уже почти вышел. Еще разок!

Еще один последний вопль, который чуть не раскалывает домик пополам, и все закончено. Мокрое тельце малыша падает на руки акушерке, Maman откидывается на подушки, всхлипывая и так крепко сжимая руку Эмерика, что у него немеют пальцы.

– Получилось, Maman, – говорит Эмерик, сдерживая слезы ужаса и облегчения.

– Как малыш? – спрашивает Maman у акушерки.

Та не отвечает.

Maman садится на кровати, и в голосе звенят нотки тревоги:

– Ребенок здоров?

– Она в порядке, – откликается акушерка, но не поворачивается лицом, а малышка не кричит.

– Она… жива? – голос мамы надламывается на втором слове. – Прошу, только не говори, что она…

– Жива, – помедлив, отвечает акушерка.

– Что не так?

Акушерка прочищает горло.

– Дай ее мне. – Maman с горящими глазами выпускает ладонь Эмерика и протягивает руки. Акушерка все еще не поворачивается, и Maman кричит: – Отдай мне моего ребенка!

Взгляд Эмерика мечется между матерью и акушеркой, его вновь охватывает желание убежать, наполняющее тело жарким адреналином.

Акушерка медленно разворачивается, пока не оказывается лицом лицу с его матерью.

– Ребенок – гравуар, – невыносимо тихим голосом произносит она.

– Отдай ее мне.

– Лучше я унесу ее. – Акушерка накрывает младенца белым одеяльцем, чтобы его не было видно. – Возьмешь ее на руки – и станет только еще сложнее сделать как полагается.

Maman с визгом бросается к акушерке. Они борются за ребенка, и тот начинает ужасно вопить.

Мама Эмерика отвешивает акушерке пощечину, и Эмерик вжимается в столбик кровати. Акушерка охает, а мама выдирает у нее из рук сверток и надежно прижимает к груди.

Акушерка таращится на маму, одной рукой ощупывая алый след на щеке.

– Я обязана забрать гравуара. Это закон.

Maman крепче прижимает к себе младенца.

– Ты уверена, что она гравуар? Может, просто фандуар…

– Даже если и так, оставить ребенка у себя ты не сможешь. Фандуары воспитываются в Учреждении. – Она судорожно вздыхает, прижимая ладонь к груди. – Но я уверена, это существо – не фандуар. Нет спирального родимого пятна на груди.

Maman опускает взгляд на сверток в руках и откидывает краешек одеяла с лица малышки. Уверенное выражение лица лишь на миг искажается, когда в глазах вспыхивает испуг и потрясение, но потом она улыбается и проводит большим пальцем по лбу ребенка.

– Maman? – испуг Эмерика острым осколком льда засел в моем сердце.

– Арлетт, – шепчет Maman, оборачивается к Эмерику и опускает сверток, чтобы ему было видно. – Хорошее имя, правда? Арлетт. Да, мне кажется, ей подходит.

Эмерик заглядывает в лицо сестрички, обводит глазами холмы и овраги ее искореженных черт. Смотрит на рябую кожу фиолетового оттенка, на шишку вместо носа.

Осторожно протягивает руку, чтобы погладить ее по животику.

– Я… Я соболезную, Даниэль, – говорит маме акушерка, опуская ладонь на ее плечо. – Но правда, мне нужно…

– Взгляни на ее ушки, – нежно говорит Maman.

– Мне…

– Взгляни.

Акушерка подчиняется, кидает взгляд на ребенка и поднимает глаза на Maman.

– Хорошенькие.

– Правда ведь? Кругленькие такие! И немножко великоваты. Прямо как у ее папы. – Maman неотрывно смотрит на Арлетт, и слезы росой дрожат на ее ресницах. – Знаешь, он ведь умер до того, как я поняла, что беременна.

Акушерка стискивает руки.

– Соболезную твоей потере.

– Он всегда хотел дочку, мой Ришар, – голос срывается. – Что бы он сказал, будь он здесь…

Она зажмуривается и всхлипывает.

Эмерик встает на цыпочки, чтобы посмотреть еще разок. Новая сестренка дергает ручками.

Акушерка кладет руку на плечо Maman.

– Я понимаю, это непросто, но мне правда нужно забрать ребенка. Таков закон.

– Нет. – Голос матери – как зазубренное лезвие, и когда она распахивает глаза, они полыхают адским пламенем. – Ты ее не заберешь.

– Если я не заберу, а ее найдут, нас всех обезглавят. – Акушерка пристально следит за матерью, будто опасается, что та снова ударит ее.