Спой мне о забытом
– Но тебе самой этого достаточно? Я не меньше тебя хотел бы, чтобы тебе было незачем прятаться, чтобы ты могла принимать большее участие в выступлениях. Небеса знают, как вокалистка ты куда лучше, чем те, кого я когда‑либо нанимал.
Румянец покрывает щеки.
– Мне достаточно и этого.
Он склоняет голову, ощущая дрожь лжи. Мы оба знаем, что ничего не будет достаточно, пока я не могу встать на этой сцене.
Я склоняюсь к нему и смотрю в глаза.
– Я и так получила больше, чем любой другой гравуар, и за это буду вечно благодарна.
– Обещай, что будешь вести себя осторожнее.
Я киваю:
– Такого больше не повторится.
Он смотрит на меня долгим взглядом, затем отпускает руку и устраивается в высоком кожаном кресле за столом. Лицо его расслабляется.
– Так. Если не считать происшествия с Роденом, я бы сказал, ты сегодня неплохо справилась. После «Le Chanson des Rêves’ публика осталась в отличном настроении.
Я ерзаю на краешке сиденья, не пытаясь изгнать из голоса радостное возбуждение.
– У меня получилось стереть тот момент, когда у тенора сорвался голос, как минимум у трех четвертей зала!
Губы Сирила изгибает довольная улыбка.
– У тебя получается все быстрее. Такими темпами мы распродадим все места на «Le Berger[1]» за несколько месяцев.
– Ну на него‑то билеты продать не так уж сложно.
Сирил берет со стола одну из бутылочек с эликсиром памяти и катает по ладони.
– Народ всегда его обожал, это правда.
Флакон у него в руках такой же, как и все другие, которые мне когда‑либо встречались, и все равно я замечаю, что не могу оторвать взгляда. Длиной он всего в подушечку большого пальца, а спиральный знак фандуаров, вырезанный на поверхности, такой крошечный, что кажется просто сколом на стекле. Эликсир памяти золотисто поблескивает, перекатываясь вперед‑назад при переворачивании, и я поражаюсь тому, как воспоминания, которые я вижу в разумах посетителей, обращены в такую простую, но элегантную форму.
Так жаль, что фандуарам – тем, кто добывает эликсир из людских разумов, – нельзя в театр оперы. Иначе я смогла бы пробраться в их головы и посмотреть, каково это – творить такое колдовство. Вытягивать самую суть человеческой памяти, чистую эссенцию запоминания, которую можно продать тому, кто предложит бо́льшую цену. Затем ее выпьют, чтобы улучшить собственную способность обращаться к прошлому.
Интересно, эликсир из воспоминаний Эмерика Родена выглядел бы не так, как прочие? Мне он кажется бурлящим, переливающимся всеми цветами радуги и каким‑то образом полным музыки.
– Ты уже начал пробы на роль главного тенора в «Le Berger»? – отсутствующе спрашиваю я, загипнотизированная тем, как Сирил машинально перебрасывает флакон из руки в руку.
– Oui. Утром. – Он подбрасывает бутылочку, ловит и указывает пробкой на дверь за моей спиной. – Явился этот мальчишка и предложил себя. Ни дня не обучался.
Я хмурюсь.
– Я слышала, как он поет. Поэтому и отвлеклась. Его голос…
– Не имеет значения, какой там у него голос. Критики заметят необученного исполнителя на третьей ноте первой арии.
Сирил ставит бутылочку на место рядом с остальными, соединяет пальцы домиком перед лицом и одаряет меня задумчивым взглядом.
– Вместо этого я предложил ему место уборщика. Может, если он потрется какое‑то время среди правильных людей, то однажды превратится во что‑нибудь стоящее. И плачу я ему более чем прилично, так что если он верно распорядится деньгами, то определенно сможет однажды нанять учителя.
– Наверное…
Но мне все равно жаль, что Сирил не позволит этому юноше петь. Стоит лишь вспомнить голос Эмерика, как по рукам бегут мурашки.
– Кстати, о «Le Berger»… – Глаза Сирила сверкают, а в уголках губ играет тень улыбки. Он лезет в пиджак и достает стопку бумаг, перевязанную золотистой веревочкой. – Ни за что не угадаешь, кто сегодня был на представлении.
– Кто? – Я сверлю глазами бумаги в его руке. Мне видно только обратную сторону, но бумага плотная, да и скреплено так, будто это ноты.
Усмешка скользит по его лицу, и он переворачивает листы лицом ко мне. Золотые буквы выдают, что это специальное издание музыки из «Le Berger» для органа.
– Андре Форбен.
– Не может быть! – пищу я, вскакивая на ноги. – Где он сидел?
– В ложе под моей. – Сирил протягивает ноты, я выхватываю их у него и распахиваю на первой странице, где вьется элегантными черными петлями царственная подпись Форбена – внизу листа, там, где он указан в качестве композитора оперы. – Нашел их, когда заходил на прошлой неделе в «Шонтер». Знаю, у тебя уже есть органная аранжировка, но когда я заметил, что это специальное издание, то не смог устоять.
Не смея ни моргнуть, ни вздохнуть, я провожу дрожащими пальцами по нотам, которые полуночной тьмой лежат на девственно‑белом пергаменте.
Сирил мягко спрашивает:
– Ну как? Нравится?
Я бросаюсь к нему и обвиваю руками шею.
– Я просто влюблена!
Посмеиваясь, он гладит меня по кудрям. Когда он отпускает меня, я прижимаю ноты к груди и сажусь обратно на стул, едва не подпрыгивая на месте.
– Если бы только ты могла стать ведущим сопрано «Le Berger»… У тебя идеальный диапазон, – вздыхает он, садясь в кресло.
– Спасибо. – Благодарность выходит кислой, и я поджимаю губы. Потому что он прав. У меня в самом деле идеальный диапазон для этой оперы.
Только вот лицо не идеальное.
Он вздыхает, достает с полки тонкую папку и пролистывает ее.
[1] «Le Berger» (фр.) – «пастух».
