Стальная клетка
В центре стены была большая фотография высокой рыжей девчонки с бездонными зелеными глазами. В них всегда была нотка наивности и легкая, едва уловимая грустинка. В тот день мы были в парке аттракционов и дурачились в фотобудке. Вечером мы общались как ни в чем не бывало по видеосвязи. А наутро она исчезла. Город перестроил ее апартаменты. И все нити канули в воду.
Сука. Я глубоко затянулся сигарным дымом и закашлялся. Сейчас было не до смакования вкуса. Сука! Тварь! Я пнул стену с фотографией три раза подряд и ком встал в горле. Мне нужны были вещества.
Что было сил я хлопнул дверью‑шкафом, погасил лампу, взял бутылку бурбона и вышел из офиса. Не зря я тут редко появлялся. Каждый раз это кончалось одинаково.
Елена не ушла далеко. Она стояла на улице, также прижимая к груди клатч. Проливной дождь насквозь промочил ее неуместное летнее платье. Нельзя было сказать, промокло ли лицо от слез или от дождя. Она стояла, будто в ступоре, смотря куда‑то в пол.
– Елена, что же вы мокнете. Пойдемте, я отвезу вас домой, – показал я на машину.
– Я… вы… спасибо… – едва прошептала она, вытирая ладонью лицо.
Я снял плащ и накинул ей на плечи, оставшись с голым торсом и бутылкой в руке. Сигара мгновенно зашипела под ливнем, пришлось ее выплюнуть.
Старичок завелся в этот раз быстро. Елена дрожала. А я переживал о том, что не успел ее предупредить о плесени на сиденье, которая непременно запачкает ее платье. Мокрая и дрожащая, она производила впечатление совершенно беззащитного существа, оказавшегося неясно как в диком чужом мире.
– Холодно? Сейчас печка прогреется. Куда вас?
Она помолчала и каким‑то усилием воли перестала дрожать. Выпрямилась, деловито пристегнула ремень безопасности.
– Цветочная плаза, это в центре.
Ого. Богатое место. Когда‑то это были 16 малоэтажных кварталов, которые Полис почему‑то накрыл стеклянным атриумом и разбил вместо дорог клумбы. Цветы там высадили уже люди.
Мы тронулись. Ливень долбил в крышу, магнитные катушки сипло выли. На горизонте вспыхнул неоном центр металлической клетки.
– Вы любили его? – спросил я, когда мы набрали летную высоту.
– Очень. Но что теперь толку…
– Надежда. Моя все еще не умерла почему‑то, хоть я и травлю ее ежедневно… – Я протянул ей бутылку, и она на удивление взяла ее и опрокинула в себя. Мощно. Неожиданно.
– Надежда… Надежда – это обман, Сэм, – она скривилась, когда бурбон обжег ее горло. – Надежда – это предохранитель мозга, если угодно, спасающий его от реальности. Жить ею – значит и не жить вовсе. – Бурбон, кажется, придал ей сил, и она ожила.
– Кажется, надежда – это последнее, что удерживает меня от того, чтобы не полететь мозгом вниз с высотки. Это разве жизнь?
– Вы вольны выбирать себе жизнь, смысл и способ существования. Вы взрослый человек.
– Я хочу жить в лесу, у реки. Но могу ли я? Нет, я не могу выбраться из этой клетки.
– Это мечта, вы путаете понятия. Мечта тоже не жизнь, как и надежда.
– А что тогда жизнь? –поднял я удивленно бровь.
– Это ваш выбор. Ежедневный, ежеминутный. Вы выбираете маршрут, находясь за рулем? Выбираете. Выбираете и то, с какими мыслями просыпаться, где и с кем.
– Занятно. Я вот верю, что выбор – это иллюзия. В нашу эру ты даже кофе себе не выбираешь – за тебя, и для твоего мозга, его уже выбрали маркетологи.
Она улыбнулась краешками полных губ и замолчала.
– Марк. Чем он жил? – спросил я минут через пять.
– Он рисовал. Много и всегда вдохновенно.
– Портреты, пейзажи?
