Стальная клетка

– В вонючей канализации, в подполье?

– О, Сэм, это то, что видишь ты! Я же живу с любимой семьей и братьями по духу, окруженный любовью и преданностью. И мне не нужно проводить сутки, в погоне за деньгами. Люди сами мне их несут.

– Ты торгуешь наркотиками и оружием, Хан, – этого ты всю жизнь хотел? Этой жизни искал для своего народа?– Как же мерзок он был мне. Как же мерзок я был себе, оттого что пришел сюда.

– Это форма, Сэм. Содержание – тут, – он постучал толстым пальцем с перстнем по голове.

– Ты торгуешь смертью, Хан, это твой «итум»? – внутри меня поднималась волна. И я на ее вершине огненным мечом справедливых речей караю этого подонка. Ему нечего сказать, он кается… Но его ответ вернул меня из фантазии в реальность.

– Ты так говоришь, будто наркотики и оружие ходят сами по улицам и убивают людей. Нет, Сэм. У людей всегда есть выбор, как жить свою жизнь. Потреблять или нет вещества. Стрелять или не стрелять в других. Я никого не тащу сюда силой. Мне, в отличие от корпораций, не нужны билборды и реклама. Не нужны мне армии маркетологов в белых сорочках, понимаешь?

Толстое ничтожество. На огненный меч речей нужны были силы. А для сил нужно было выспаться хоть раз.

– Какой выбор? – все же попробовал я воспламениться. – Город и корпорации создали такие условия, что выбраться из Даска невозможно, если ты не родился с золотой ложкой во рту! – я повысил голос, но на лице Хана не дрогнул и мускул.

– Ты родился в Даске и сделал свой выбор – ты служил закону, Сэм. Но твоя женщина пропала, и ты сделал другой выбор. Ты его постоянно делаешь. Ты мог бы пойти к псионикам, чтобы спать нормально, но пришел ко мне. Ты снова сделал выбор.

Где‑то я эту чушь про выбор уже слышал. Точно, Елена.

Вдруг один из ковров на стене распахнулся и в комнату вошел здоровый варвар. Мускулистое тело украшали какие‑то племенные татуировки, и оно блестело так, будто все было в масле. Наготу скрывала только лиловая набедренная повязка. Он молча подошел ко мне и протянул небольшой металлический портсигар. Я кивнул, он раскланялся и удалился.

– Что это? – спросил я у Хана.

– Хирургический наркоз. Вырубает часов на 12, никаких сновидений, мирный, глубокий сон. И никакой ломки, никаких последствий. Под ним ставят импланты. Единственное, советую не пить много перед сном… А то, знаешь…

– Открыл для себя новый рынок?

– Есть спрос, есть спрос, мой мальчик…

Я покачал головой. Одним черным хирургом на районе стало больше. Они ставят нуждающимся новые синтетические органы в кредит, а потом изымают их, если человек не платит. Изъятые органы потом ставят кому‑то еще. Грязный и мерзкий рынок. Мне стало тошно от этих мыслей.

– Сэм… ты хороший человек. Найди свой итум, – Хан пронзительно посмотрел на меня из‑под огромных бровей.

– Спасибо за заботу. Запиши это на мой счет, – я потряс портсигаром.

– Всегда рад помочь! Надеюсь, однажды я смогу расплатиться! – Он усмехнулся, и я вышел обратно в канализационную вонь.

Дело Хана было последним моим делом. Я тогда вводил в курс работы другого следователя. И уже знал, что ухожу от лицемерия и грязи Нарьян‑тана. Улик хватало на казнь вождя Баку и еще трех его братьев. Но мне нужны были связи в подполье, чтобы найти Миранду. Поэтому я совершил свое первое преступление против закона. И главное – против себя. Первое среди многих преступлений против совести. Часть улик, о которых знал только я, пропала из его дела.

Я, как сейчас, помню ту ночь. Смотрел часами в окно и выпил, наверное, три бутылки бурбона. Я уже знал, что Синдикат не имеет отношения к ее пропаже. Поэтому мне срочно нужна была другая зацепка, другие люди в криминальном мире. Потому что в мире корпораций все концы уже канули в воду. Хан предлагал деньги, но я истерично смеялся ему в лицо. Всю ночь я ходил из угла в угол. Торчал в баре. Смотрел тупые азурские сериалы про покорителей новых планет.

Это оказалось на удивление легко. Хан получил условный срок. А я – его кровную клятву найти Миранду. И он отнесся к своему обязательству со всей серьезностью кочевника – за год его соплеменники поставили на уши весь криминальный мир Полиса. Но и этого было недостаточно. Каким бы он ни был ублюдком и тварью, он обещал помогать до тех пор, пока судьба Миранды не прояснится.

Дома я открыл портсигар. Три медицинские колбы, резиновый жгут, комплект стерильных шприцов. Набор юного наркомана. Я встал перед грязным зеркалом. Круги под глазами захватили половину щек. Волосы нечесаные. Трехдневная щетина. А может, и старше. Перегар еще этот. Какой выбор, что они несут? Я выбирал это? Я? Я ударил кулаком в старую плитку на стене. Еще и еще раз. Чтобы до крови, чтобы почувствовать хоть что‑то.

Говорить про выбор могут те, у кого все сложилось. Елена живет в Цветочной плазе. Значит, есть на что? Хан окружен преданными родственниками и деньгами, которые он сделал на крови. Мой же пазл не сложился, а рассыпался. Когда я понял, что Миранда не отвечает третий день. Когда понял, что ее дом перестроил Полис. Когда я обзвонил все морги и больницы. Когда коллеги сказали, что ее нет на камерах наблюдения. Какой у меня был выбор?

Я выбрал быть другим, не таким, как все в Даске? Или это слова матери о том, что я особенный? Это я выбрал быть полицейским, потому что хотел справедливости? Или это история матери и погибшего отца‑офицера? Как бы там ни было, справедливость оказалась никому не нужна.

Болезненное откровение. Люди жаждали мести от полиции, а не справедливости. Им нужна была расплата за то, что кто‑то причинил им боль. Эта редкая монета, справедливость, не была в ходу даже в Нарьян‑тане. Там всех заботили лишь KPI по раскрываемости. Даже если на скамье подсудимых оказался невиновный. Раскрыли же?

Раскрываемость и PR – о да. Если люди не будут любить танов, и в СМИ будут писать о них плохо, Дом Наг тогда может не продлить полицейский контракт. И тогда другая корпорация возьмется ловить преступников. И отмазывать за деньги тех, кто сидеть не хочет. Справедливость – лишь видимость и PR‑конструкт для масс. Примитивный социальный конструкт, усыпляющий бдительность безмолвной массы. Я выбрал такой мир? Я?

Место укола жгло. Я отпустил жгут и упал на сырую подушку. Забери меня, Морфей. Слышишь, сука, забери меня отсюда! Я так больше не могу.

***

Солнечный день. Свет в глаза. Вокруг какие‑то белые деревья с черными черточками на стволах. Я такие видел только на картинках в детских учебных программах. Низкая мягкая трава. Жажда мучает. Нужно смыть кисловатый привкус во рту. Колодец как раз рядом. Каменный, с воротом и ведром. Как строят кочевники в оазисах. Прошли ли мои круги под глазами? Наклоняюсь над глянцевой живительной водой… Но там нет меня. Я трогаю лицо – оно на месте. Щетина, кривой нос от матери. Но меня нет в отражении. На зеркальной глади воды только длинные ветки деревьев, нависших над источником. Меня там нет. Я бью воду. Ну же, покажи меня! Где я! По воде идут круги, небо и ветки расплываются. Покажи же, ну! Почему там нет меня! Где я? Слышишь, вода, покажи! Бегу прочь.