Светорада Медовая

Окончив дойку, Светорада взяла полные ведра и пошла к выходу. Остановилась на пороге, вдохнула глубоко. В воздухе уже явственно ощущался восхитительный запах талой воды и влажной земли. Хорошо!

Весна и в самом деле наступала. Солнце днем светило так, что в кожухах становилось жарко. И хотя по ночам было студено и снег затягивало крепким настом, днем на сосновых иглах елей висели капли влаги и часто было слышно, как осыпались с мохнатых лап пласты снега. Днем же с крыш капало все сильнее, и пригревшиеся на солнце синицы, цепляясь за бревенчатые стены построек, звонко долбили по дереву клювами, отыскивали спящих между бревнами мух.

А потом, меньше чем за седмицу, вскрылся лед на озере Неро, берега его начали просыхать, а там и водяная птица пошла. По воде плыли темные стаи гоголей, крохалей, белели пары строгих лебедей, весенний воздух звенел от птичьих голосов. Повсюду журчали ручьи, открылись еще бурые после снега проталины, распространяя запах сырости и перегноя.

Теперь Нечай чаще отпускал Стрелка к жене, а вои его десятка всячески прикрывали старшого, если он задерживался на побывке. В Большом Коне Стема сдружился со Скафти. Они часто болтали, соревнуясь, кто кого превзойдет в знании прибауток, больше выпьет пива и не опьянеет или ловчее взберется на столб для учений. Скафти был веселым славным парнем, правда, когда к ним приближалась Света, и Стрелок обнимал жену, лицо его порой застывало, а в глазах читалась странная боль.

Стема как‑то заметил это и сказал:

– Жениться тебе надо, клен сечи! А то вон завидуешь мне так, что тебя и пожалеть хочется.

Скафти насмешливо фыркал.

– Жениться? Такому как я? Да еще не прошла по траве вдоль Неро дева, какая была бы меня достойна. Ну разве что твоя злата ожерелий Света мне бы подошла.

– Эй, эй, парень, на чужое рот не разевай! В тебя и так все мерянки местные влюблены, не говоря о ростовских девушках. Вот ходи вдоль Неро и присматриваться, чей отпечаток следа на траве тебе больше по сердцу. Так и найдешь себе суженную. А то видали его… Едва ли не сын богов.

– А я и есть потомок богов, – подбоченивался Скафти. – Это ты знаешь родословную только до своего деда, а уж мы, люди рода Аудуна ведем ее…

– Да, знаю, знаю! – под веселый смех своей Светки отмахивался Стема. – Где уж мне до вас небожителей. С меня достаточно того, что я лучше езжу верхом и могу победить тебя в схватке на копьях. – Помолчав, он улыбался и добавлял: – А еще у меня красавица жена.

И они начинали целоваться, под веселые шутки окружающих. Только Скафти грустнел, глядя на них.

Однако, что ни говори, а с появлением этих двоих долгие вечера в Большом Коне стали веселее. И вообще, все уже поверили, что этой паре дана особая сила и благость, все это ощутили. Вон и суровый Аудун все чаще стал проявлять знаки внимания своей молодой жене, даже начал обучать Руслану ездить верхом, хотя раньше не допускал ее к своим рослым жеребцам. А считавшийся удачным брак резвушки Верены и спокойного Асольва как будто переживал вторую молодость.

Даже хмурый воевода Нечай вдруг стал проявлять некий интерес к жене, чаще приходил из детинца на ночь, а однажды подарил ей пушистую шаль вязки мерянских мастериц, чем несказанно растрогал Гуннхильд, не получавшую от мужа никаких подарков со времен его сватовства. Надо заметить, что они поженились, как полагается, по взаимной выгоде, родили детей, а старших дочек Гуннхильд от первого брака Нечай удочерил, следуя старым обрядам. В их браке все было спокойно, и только этой весной Нечай как будто впервые увидел, что его хозяйственная жена, несмотря на годы, сохранила стать, а подаренная им серая шаль очень даже идет к ее светлым туманным глазам. И он все чаще стал просить ее посидеть с ним рядом, оставив домашние хлопоты. Один раз Нечай даже завел разговор, не трудно ли ей жить с таким невзрачным и вечно занятым мужем, пускай и воеводой, ведь он явно не стоит столь мудрой и привлекательной жены… И хотя Гуннхильд всегда знала, что не отличается красотой – и чертами лица груба, и слишком рослая, и в бедрах с возрастом раздалась, – слова мужа взволновали ее. Позже многие замечать стали, что Гуннхильд старается принарядиться к его приходу, даже надела давно покоящиеся на дне сундука золотые полукружья сережек, а еще не так строга стала к челяди и домашним за нерадивость.

Однако была в Ростове пара, которую вся эта суматоха и разговоры о Стрелке и Свете только раздражали. Это были Усмар и Асгерд.

Как‑то Усмар пришел домой из детинца мрачнее тучи. Асгерд спросила:

– Ты сегодня не в духе, муж мой? Что‑то не ладится с посадником?

Тиун молча разгребал ложкой овсяную кашу, потом резко отодвинул от себя тарелку, и его рот скривился в короткой холеной бородке, как будто он ел какую‑то гадость, а не горячую, приправленную маслом овсянку.

– Ты вон все меня упрекала этой пришлой Светой… этой Медовой, – произнес, – однако, признаюсь, она мне как кость в горле.

Оказалось, что эта вертихвостка неплохо разбирается в вычислениях и цены знает не худо. По совету Стрелка Путята вызвал ее к себе, потому что у него возникло подозрение по поводу недочета дани. Усмару пришлось пояснять, мол, и пушного зверя в этот год добыли недостаточно, и меду не донесли, а уж о руде и говорить не приходится. Однако Путята все теребил ярлыки табличек об оплате, сопоставлял, путался и ворчал. А потом вызвал на подмогу Свету. И та, просмотрев счета, указала Путяте на недоимки. Вот посадник на Усмара и накинулся. Тиун пояснял, отчего так вышло, но эта рыжеглазая тут же из‑за плеча Путяты указывала, где расчеты не сошлись и где стоит провести проверку по селениям данников, чтобы затем сравнить с тем, что хранится в кладовых да амбарах.

Асгерд слушала обиженные речи мужа, прикрыв глаза длинными золотистыми ресницами. Она догадывалась, что ее муж на подобной службе не мог, чтобы и о себе не позаботиться, да не отложить то, что приглянулось, но считала, что не ее дело поучать Усмара, как вести дела. Если ее муж так решил – значит, так тому и быть. Да и не было ей заботы, как Путята отличается в Новгороде за дань. К тому же, став женой тиуна, Асгерд полюбила жить в роскоши, какой у отца родного не знала: у них был свой терем на высокой подклети, в котором было несколько покоев, и дочь викинга оценила, как это удобно, когда не приходиться делить общее помещение с челядью. Ей нравилось спать на мягких перинах, ходить по половичкам из пушистых медвежьих шкур. А еще Асгерд с нетерпением ждала, когда начнется движение судов по великой реке Итиль, и ее муж за неучтенные для дани крицы руды и кадушки с мерянским медом приобретет для жены яркие шелка, цветные бусы и даже дивные ароматные притирания.

Любящая роскошь Асгерд знала, за кого шла замуж. Но не только стремление стать самой богатой женщиной в округе заставило ее добиваться брака с Усмаром. Она полюбила его. Ей нравилась его манера властно разговаривать с людьми, она любила наблюдать, как он отмеряет положенное у данников и выдает им ярлыки в знак уплаты дани. Даже то, как он сидел по вечерам за столом и что‑то взвешивал, подсчитывал и сдвигал на счетах‑абаке круглые косточки, вызывало у нее благоговение. Да и хорош был собой Усмар: опрятно одет, в плечах, может, и не столь широк, зато всегда чисто вымыт, волосы расчесаны, дорогую одежду носит с достоинством, какого Асгерд ранее и видеть не приходилось.