Светорада Янтарная
Небольшое парусное суденышко быстро довезло троих пассажиров до предместья за огибавшую город с суши стену Феодосия[1]. Отсюда дорога вела мимо Влахернского дворца в сторону монастыря Святого Маманта Кесарийского. Так же называлось и все предместье – в честь святого. Здесь можно было услышать славянскую речь, увидеть светлобородых витязей, и Светораде по мере приближения к предместью даже казалось, что она уже ощущает запах свежеиспеченного ржаного хлеба. Они пошли по предместью, которое русские торговые гости ласково называли «У мамы».
Глава 4
– Я хочу хлеба, Фока! – сказала Светорада, усаживаясь за столик во внутреннем дворе корчмы. – Понимаешь, нашего русского хлеба. А еще я хочу темного пенного квасу!
Княжна огляделась: по периметру внутреннего двора стояли выбеленные строения, а вдоль них – деревянные галереи на подпорах с уводящими на второй этаж лестницами, откуда видны двери в комнаты для постояльцев. Корчма Фоки не простое питейное заведение, а эргастирий – так называли в Константинополе гостиницы. Но главное все же – это дворик, куда можно зайти любому, чтобы выпить, перекусить, поделиться новостями. Благодаря тому, что дворик укрыт навесом из густо переплетенной лозы, здесь и в жару прохладно и довольно уютно. Премилая корчма. Или, по‑ромейски, эргастирий.
Корчмарь Фока, самолично вытер перед посетительницей столешницу. Был он крепенький, с короткой по‑ромейски, подрезанной челкой, но с широкой белокурой бородой, как у русов. В лице его было нечто хитроватое, а уж как лукаво он подмигнул зардевшейся Дорофее!.. И при этом скороговоркой обратился к Светораде:
– Как же, как же, самая свежая выпечка, ароматная, тепленькая еще. А от кваса из погребов аж зубы ломит. Если пожелаете, есть еще вареники с творогом и сметаной, которые ну так и просятся в рот.
Но это уже к Силе, который просто сопел от удовольствия, предвкушая, что ему дадут эти «уши», как он называл любимое на Днепре славянское блюдо.
– А вам, может, еще и кашу с молоком подать? – тут же справился у Светорады корчмарь. – Гречневую, рассыпчатую, с маслом и медом.
Опытный корчмарь Фока понимал, кто из этой троицы главный и кому прежде всего следует угодить. Он знал в городе нескольких славянских красавиц, весьма неплохо устроившихся под благословенным небом Константинополя. Ведь иную русскую деву могли и в цепях привезти, чтобы выставить на рынке рабов, а потом, глядишь, она уже в шелках разгуливает. Славянские красавицы тут ценились, к ним относились, как к достойной драгоценности, и девы начинали важничать. И все равно то одна, то иная зайдет в предместье Святого Маманта в корчму Фоки. Некоторые выспрашивали новости у русских торговых гостей, другие пытались весточку отправить, но чаще просто приходили отведать привычной стряпни да перемолвиться словечком на родном языке. Иные даже сами начинали делиться своей историей – кто с грустью, а кто и похваляясь. Но только не эта красавица Янтарная. Фока давно выведал, под чьим покровительством живет эта молодка в Царьграде, но сама она ничего не рассказывала о себе. А он и не докучал. Расплачиваются с ним щедро – большего и не надо!
Когда мальчик‑слуга поставил перед княжной миску с горячей кашей, она только ахнула. Гречневая! Как же давно она ее не едала! Вкуснотища да и только!
Через время Светорада отметила, что Фока не подсел к ним за столик, как обычно, не попытался завести беседу, шутливо затрагивая Дорофею, а тут же поспешил к сидевшим в стороне русам, да и сам выглядел каким‑то озабоченным. Даже на нежные улыбки Дорофеи не реагировал. Наставница вскоре обижено засопела, сидела, размешивая в миске кашу с молоком. Отчего‑то молоко не считалось у ромеев лакомством. Молоко – это продукт для изготовления масла и сыра, а то и для дорогих косметических средств, а вот сам продукт в чистом виде в Царьграде не больно жаловали. Пища для бедняков говорили.
Фока по‑прежнему то выходил куда‑то, то поднимался на второй этаж или опять спускался во двор корчмы, но общался только с группой гостей‑купцов, которые сидели за длинным столом под одной из лестниц и о чем‑то негромко переговаривались.
Светорада присмотрелась к этим русам. Они выглядели как обычные гости с Руси – бородатые, в вышитых узорами‑оберегами рубахах. С ними были и варяги, каких часто нанимали для охраны русских торговцев в дороге. А еще Светорада обратила внимание, что среди приезжих сидела баба, вернее девка, но не из тех разбитных служанок, к чьим услугам за плату порой прибегали приезжие, а вполне достойная девица, даже красивая: высокая, большеглазая, румяная, с длинной русой косой на плече. Славянка по виду, да и ее светлая рубаха с вышивкой на предплечьях тоже была не местного кроя, как и темная запашная юбка на бедрах. Привлекательная особа, может, только на придирчивый вкус Светорады крупновата. Подле нее сидел варяг, лицо которого показалось Светораде знакомым. Как же, видела его и ранее в эргастирии Фоки, когда сюда прибывали торговцы с Руси. Да и не признать такого было трудно: рослый, как все скандинавы, с медно‑рыжими косами вдоль лица и длинными усами. Одет богато, хотя весь его облик, как и меч у бедра, свидетельствовал, что это воин, а не принарядившийся в византийские одежды щеголь. Светорада даже вспомнила, что его зовут Фарлаф и что он любит погулять, пошуметь, но впервые видела его таким сосредоточенным и мрачным. Сейчас вокруг Фарлафа собрались почти все славянские постояльцы Фоки, о чем‑то толковали с ним, но он больше отмалчивался, при этом крепко обнимая за плечи свою грустную подругу‑славянку.
Вообще‑то, Светорада привыкла, что с ее приходом в корчму Фоки постояльцы больше внимания уделяют ей, смотрят восхищенно, порой стремятся пообщаться. Однако сегодня этим купцам было явно не до нее. Вон даже Фоку втянули в свои дела, и он, что‑то поясняя им, даже кулаком себя по лбу постучал, будто дивясь их непонятливости. Светорада услышала, как Фока произнес в разговоре имя цареградского эпарха – Юстина Маны. Мана, прозвище эпарха, означало «рука», а среди торговцев скорее «лапа». Уж больно любил этот чиновник, чтобы несли ему подачки, взятки брал совсем бессовестно.
– Не припомните ли, – обратилась Светорада к своим спутникам, – что говорил нам меховщик на форуме Константина о неладах русов с эпархом?
Сила сразу понял, что от него требуется вызнать для госпожи новости. Поднялся, вытирая сметану с усов, с сожалением взглянул на опустевшую миску и покорно пошел к собравшимся, подсел, стал слушать. На него сперва косились неприветливо, но, узнав в нем славянина, успокоились. Один сухонький мужичонка, задиристо вскидывая куцую бороденку, даже теребил Силу за рукав, что‑то доказывал ему. А там и Фока присоединился к русу, а потом, глянув в сторону, где сидела Светорада, что‑то шепнул собравшимся, и все уставились на нее.
Дорофея заерзала на месте.
– Хотя я и нахожу Фоку вполне достойным человеком, но эти варвары, с которыми он водит дружбу… Просто оторопь берет. А еще вы заметили, милая Ксантия, сколько вооруженных людей нынче в предместье Святого Маманта?
[1] Стена Феодосия – большая каменная стена, ограждавшая Константинополь со стороны суши. Она была возведена при императоре Феодосии II (408–450) в V веке.
