Тайна кургана Телепень

А дело то касалось поимки опасных разбойников, кои орудовали в местности сей, причем уже не первый год. Гетманские прихвостни не ловили не токмо мышей, но и лихих людей, всё отговаривались – то у них пахота была, то покос, то жатва, а все казаки в крестьяне подались, некому нести службу ратную, во что капитан, конечно же, не верил ни на грош. А верил он в то, что лень в этих местах пребывала изначально по попущению Господню, и старшина полковая через сие хитра была да воровата, что лечилось токмо кнутом, а то и чем похуже. И разбойников, у них под носом безобразивших, не торопились здесь ловить, ибо еще непонятно было, что более выгоды приносит: ловить аль не ловить. А ежли лиходей какой кому из сотников денежку‑другую отстегивал, то мог он и вовсе годами в здешних местах орудовать, никакого притеснения персоне своей не имея.

Начальство местечковое встретило капитана Кобылина с невеликим отрядом его, из подпоручика да пяти конных солдат состоящим, а к ним в придачу – капитанова денщика, радушно. Вперед пустили баб своих в венках из цветов с лентами яркими да с караваем на рушнике. Но не вчера родился капитан Кобылин на свет, и знал он, что не любовь к ближнему движет сотником Яготинским, Федором Калитой именуемым, а страх. Страх, что капитан послан сюда генерал‑майором Нарышкиным как соглядатай, дабы докладывать о непорядках в делах гетманских касаемо Переяславского полка куда следует. Как протянул капитан сотнику бумаги свои, с коими он в Яготин прибыл, так изменился тот лицом да сразу вызнавать начал, «с каким таким особым поручением к нам прибыла персона ваша?» да «и что ж тут, в нашем захудалом местечке‑то, могло привлечь ажно самого генерал‑майора?». «Да уж что надо, то и привлекло», – подумал про себя капитан Кобылин.

Пока расседлывали они коней да пускали их пастись на обнесенный плетнем луг, как мог сотник подгонял домочадцев своих, то окриком, а то и жердиной. И уже очень споро подле справной хаты его, посередь яблонь да вишенья, стоял большой стол, а на столе том красовались караваи, пироги всевозможных размеров и форм, соления всякие, сало и внушительных размеров бутыль горилки. Встречал сотник гостей на славу. Значит, было ему чего бояться.

Фузеи прислонены были к стене хаты, подпоручику да солдатам накрыли за сараем. За столом же капитан Кобылин, отведав яств местных, начал издалека. О погодах стоящих поговорили – хороши были погоды, и дождей было впору, и дней солнечных жарких. О сенокосе да уборке урожая, что в этом году грозился превзойти всё ранее виданное. И спросил капитан как бы между делом:

– И что нынче, добрая пшеница?

– Добрая, як же ей доброй не быть! Пока дожди не ливанули, уси в поле вытекли, каждая пара рук на счету.

– Так вот, стало быть, где казаки нонеча трудятся, – усмехнулся капитан. – Сабли свои отложили, да взяли грабли. А то сидит Нарышкин там, небось, да думает – куда ж это казачки‑то все подевались? А они вона где, значит, воюют.

– Да ты не серчай, пан капитан, – ответствовал сотник и осекся.

«Пан, говоришь? – подумалось капитану Кобылину. – Затем мы вас, значит, от ляха, татарина да шведа обороняли, затем себе равными сделали, чтоб вы тяперича новых панов себе искали?» Но ничего такого капитан не сказал, а лишь поморщился да молвил:

– Паны все в Варшаве, сотник. Зови меня «ваше благородие».

– Добро‑добро, ваше благородие, – засуетился еще более сотник. – Поле дело такое: нонче день пропустишь – а опосля на цельный год без жита останешься. Да и нет уж, поди, тех войн‑то, воевать не с кем казакам: татары опосля крымского похода тихо сидят, а ляхи с правобережья своего давно носу не кажут.

– Ох, вы ж народец какой умный! – воскликнул капитан. – Схоронила вас матушка‑государыня за пазушкой‑то своей, защитила от супостатов, мы там кровушки своей пролили немеряно – а вы и рады, и не хотите службой ратной на добро ее ответствовать.

– Да шо ты, пан… ваше благородие, як можно ж! Да заради матушки‑государыни мы грудью ляжем…

Сотник будто и впрямь намеревался порвать на груди свою вышитую у ворота рубаху, но остановил его капитан Кобылин:

– Ладно, будет тебе. Верю. Но смотри у меня…

Выражение лица сотника стало походить на детскую личину. Казалось, будто сейчас расплачется он:

– Да мы… Як же ж…

– Будет, я сказал! – одернул его капитан. – Пишут про тебя, что и деньги ты тащишь полковые. И повинностями местечко обложил. И братца своего в хорунжие протащил. И ведомо мне, что всё это правда истинная. Но погодь бояться да взятки мне нести. Дело у меня к тебе нынче иное. Подсобишь – все доносы под сукно лягут, а нет – так на себя пеняй.

Сотник всем видом своим выказал, что он внимает каждому капитанскому слову и готов заради его удовольствия порвать на мелкие клочки короля польского да султана вместе взятых.

– А дело у меня к тебе такое, – капитан не спешил выложить всё и сразу, тут потребна была постепенность. – Дошло даже до генерал‑майора Нарышкина – и не дай Боже до Санкт‑Петербурга дойдет! – что орудуют на Малороссийской украине не токмо разбойники, но и душегубы такие, коих свет не видывал. И что гетман да люди его не ловят их. А сие может означать двоякое. Либо они и вовсе дела все свои позабросили, а и на черта они тогда нужны? Либо покрывают душегубов окаянных.

– Да ты скажи, ваше благородие, шо за душегубы‑то? Отсель взялись?

– Да как же так случилось, что я про ваши дела поболее вас ведаю, а? У вас они тут орудуют, под самым носом, можно сказать. А меня от генерал‑майора Нарышкина сюда прислали с наказом твердым: изловить душегубов да пресечь беззаконие.

– Ай‑ай‑ай! Неужто мы не доглядели! – воскликнул сотник с показным раскаяньем в голосе, отчего тотчас становилось ясно, что он и пальцем о палец не ударил, дабы пресечь разбой.

– Уж как пить дать не досмотрели, – капитан Кобылин не собирался спускать сотнику грешки, этим только спусти. – Люди у вас пропадают уже поболее года. И не один, и не два, а уже на десятки счет идет. А опосля то тут, то там тела находят, токмо головы‑то у них отняты. Да не просто так, а государевым заплечных дел мастерам впору – ровнёхонько так, будто по маслу. Это ж надо так срубить!

– Прости нас, Господи! – шептал сотник, крестясь.

– Кабы вот этими вот глазами не видал – не поверил бы. Обрублено, как будто вот эта вот колбаса, – взял капитан со стола круг колбасы свиной, истекающей жареным салом, потряс ею перед самым что ни на есть сотниковым носом, да и обрубил ножом половину. – С Ганзеровщины люди жалобы пишут генерал‑майору, с Буртов, Вознесенского, Туровки и Оржицы, а еще с Рудки…

– Ни‑ни‑ни! – замахал руками сотник. – Рудка цэ не к нам, цэ не у нас! Цэ Нежинский полк, ихнее дело!

– Ежели мы сейчас судить начнем, чьей вины в том более, то как бы не вышло, что ты, сотник, по всем статьям виноватым окажешься, – оборвал его капитан. – Речь не о том идет. А что душегубы и на Носовском, и на Нежинском шляху безобразили, да повсюду от Прилук до Золотоноши, так что мне – всех сотников Переяславского, Лубенского да Нежинского полков объезжать теперича?

Замолк сотник да принялся быстро поедать галушки из глиняной миски, густо поливая их сметаной, богато сдобренной чесноком, отчего вокруг разлился незабываемый его аромат.

– Слушай, сотник, что потребно мне. Десяток‑другой казаков.