В каждом сердце – дверь
– Я был в Стране фей. Три года там прожил, гонялся за радугами и рос не по дням, а по часам. Я убил короля гоблинов его собственным мечом, и он, испуская дух, провозгласил меня своим преемником – принцем гоблинов, наследником трона. – Кейд скрылся в лабиринте книг вместе с чемоданом. Его голос доносился из книжных завалов, и только по голосу можно было понять, где он сейчас. – Король был моим врагом, но он первым из всех взрослых разглядел, кто я такой. Весь двор Принцессы Радуги был возмущен до глубины души, и у первого же колодца желаний меня вышвырнули обратно. Я очнулся в поле посреди Небраски, снова десятилетним, в платье, которое было на мне в тот день, когда я провалился в Призму. – Это слово он произнес так, что было совершенно ясно: это Призма с большой буквы, название какого‑то странного прохода или портала. Голос его болезненно дрогнул, словно каждый звук этого слова вонзался в него, как нож в живую плоть.
– И все‑таки я не понимаю, – сказала Нэнси.
Суми театрально вздохнула:
– Он говорит, что провалился в Страну фей, это почти как Зазеркалье, только это территория Крайней Логики, которая зачем‑то выдает себя за Крайний Абсурд, а на самом деле ничего подобного, у них там правило на правиле и правилом погоняет. Попробуй только нарушь – вжик! – Она чиркнула рукой по горлу. – Вылетишь вон, как прошлогодний мусор. Они‑то думали, что утащили к себе девочку – феи обожают сманивать девочек, жить без этого не могут, дурная привычка, – а оказалось, девочка‑то только снаружи, а на самом деле мальчик. Опа! Тут и сказочке конец. Вышвырнули его туда, откуда взяли.
– А‑а… – протянула Нэнси.
– Ну да, – отозвался Кейд, выныривая из книжного лабиринта. Чемодана Нэнси с ним уже не было. Вместо него была ивовая корзина, а в ней – одежда милых сердцу Нэнси оттенков черного, белого и серого. – Пару лет назад тут жила одна девушка, она чуть не десять лет провела в мире фильмов ужасов «Хаммер». Все черно‑белое, развевающееся, в кружевах, все исключительно викторианское. Похоже на твой стиль. Думаю, размер я правильно определил, а если нет, не стесняйся, заходи. Если нужно что‑нибудь побольше или поменьше, скажешь. Корсеты, я так думаю, тебе ни к чему. Или ошибаюсь?
– Что? Э‑э‑э… – Нэнси оторвала взгляд от корзины. – Нет. В общем, не ошибаешься. Косточки через день‑два начинают раздражать. Там, где я была, стиль ближе к… хм… к греческому, пожалуй. Или в духе прерафаэлитов[1].
Разумеется, она лгала: она совершенно точно знала, какие стили были приняты в Подземном царстве, в этих восхитительных безмолвных чертогах. Когда‑то она долго искала хоть какой‑то намек на то, что кто‑то еще знает, где искать эту дверь, перерыла весь Гугл, открывала ссылку за ссылкой в Википедии, пока не наткнулась на работы художника Уотерхауса и не расплакалась от неимоверного облегчения: наконец‑то она увидела на людях одежду, которая не режет глаз.
Кейд кивнул с понимающим видом.
– Я занимаюсь обменом одежды и инвентаризацией гардероба, но могу сделать кое‑что еще по индивидуальному заказу, – сказал он. – Это платно, потому что работы много. Но я беру не обязательно деньгами, можно информацией. Например, ты мне расскажешь про свою дверь и про ту страну, куда попала, а я могу сшить тебе пару вещиц – может быть, они тебе лучше подойдут.
Нэнси покраснела.
– Я с удовольствием, – сказала она.
– Супер. А теперь выметайтесь отсюда обе. Скоро обед, а я хочу еще книгу дочитать. – Улыбка едва уловимо мелькнула на его лице. – Всегда терпеть не мог оставлять историю незаконченной.
* * *
Спускаясь по лестнице, Суми поглядывала на Нэнси. Девушка крепко сжимала в руке корзинку с черно‑белыми нарядами, а щеки у нее все еще были слегка розоватые. Этот цвет выглядел на ней почти непристойно, как что‑то ужасно неуместное.
– Хочешь с ним перепихнуться?
Нэнси чуть с лестницы не упала.
Ухватившись для поддержки за перила, вся красная, она повернулась к Суми и пробормотала:
– Нет!
– Точно? Потому что вид‑то у тебя был такой, как будто хочешь, а потом ты как‑то сникла, как будто поняла, что ничего не выйдет. Джилл – вы с ней за обедом познакомитесь – тоже хотела с ним перепихнуться, пока не узнала, что он раньше был девочкой, и тогда стала говорить про него «она», пока мисс Эли не сказала, что здесь принято уважать чужую гендерную идентичность, и еще нам всем пришлось выслушать бредовую историю про девочку, которая раньше жила на чердаке, она на самом деле была радугой, а потом умудрилась оскорбить Короля Неба, и ее оттуда вытурили. – Суми на секунду умолкла, перевела дух и продолжила: – Это было жутковато. Мы‑то знаем только тех, кого отсюда занесло туда, а оказывается, бывают еще люди, которых заносит оттуда сюда. Может быть, стены вообще не такие уж непроницаемые, как мы думаем.
– Да, – сказала Нэнси, уже владевшая собой. Она двинулась дальше. – Я совершенно точно не хочу… вступать с ним в сексуальные отношения, и его гендерная самоидентификация вообще не мое дело. – Кажется, она правильно подобрала выражения. Когда‑то эти слова были ей знакомы, пока она не ушла от этого мира и его сложностей. – Это касается только его и тех, с кем он захочет или не захочет быть вместе.
– Если ты не хочешь трахаться с Кейдом, пожалуй, стоит на всякий случай тебя предупредить, что я уже занята, – жизнерадостно объявила Суми. – Он фермер, выращивает сахарный хлопок для сахарной ваты на окраине Королевства. Он мой возлюбленный, и мы когда‑нибудь поженимся. Или поженились бы, если бы я не попала в изгнание. Теперь работать ему в поле одному, а я вырасту и буду думать, что он мне просто приснился, и, может быть, когда‑нибудь дочь моей дочери придет на его могилу с лакричными цветочками и помолится за упокой его души.
Голос у нее ни разу не дрогнул, даже когда она говорила о смерти того, кого называла своим возлюбленным. Нэнси искоса взглянула на нее, пытаясь догадаться, серьезно она говорит или нет. С Суми ведь не поймешь.
Они подошли к двери в их общую комнату, и тут Нэнси наконец решилась.
– Дело не в том, свободна ты или нет, – сказала она, открывая дверь и направляясь к своей кровати. Поставила на пол корзину с одеждой, надо будет потом рассмотреть все как следует: размеры, ткани, – но в любом случае это лучше того, что осталось у Кейда. – Я этим вообще не занимаюсь ни с кем.
– Ты что, дала обет целомудрия?
– Нет. Обет – это выбор. А я асексуальна. Я вообще ничего такого не чувствую.
[1] Прерафаэлиты – английские поэты, художники и писатели второй половины XIX века, вдохновлявшиеся эпохой раннего Возрождения.
