Ведьма княгини
И тогда откуда‑то издали долетел грохот. Гроза! Первая в этом году весенняя гроза! Перун Громовержец катил по небу на темном облаке, раскидывал огненные яркие молнии.
Малфутка, как хмельная, подошла к окну, резко распахнула ставень. Ее обдало потоками дождя – и это было так славно! Она смотрела во мрак, ее глаза расширились, она замечала все: мокрые кровли строений, лужи во дворе, бревенчатые вышки участоколов. Казалось, она видит сквозь ночь и дождь отдаленные холмы Дорогожичей с избами и бревенчатыми тынами, видит даже клонившиеся под ветром верхушки дальних рощ, залитые водой луга.
Быстрой вспышкой ослепительно мелькнула молния. И тотчас же прогремел оглушающий раскат грома, теперь совсем близкий, мощный. Малфутка не испугалась, ей было радостно… до удивления радостно, раньше она за собой такого не помнила. Она улыбалась грозе, она почти подпрыгивала на месте, приплясывала и самой себе казалась такой легкой, такой сильной…
Когда гроза стала удаляться, Малфутка была вся мокрая, шапочка куда‑то делась, волосы взбились пышными непокорными кудрями, стучало оглушительно сердце. Гроза уходила, и Малфутка начала ощущать некое успокоение. Но не усталость: это было сытое, покойное чувство, умиротворение и уверенность… Уверенность в чем?
Она не удивилась, когда, оглянувшись, увидела позади себя ставший уже знакомым призрак.
– Что явилась? Ну что тебе надо от меня?
Ее кот шипел привычно, но Малфутка не боялась. Сама шагнула к призраку, и странная беловолосая женщина поплыла к ней навстречу, протянула руки, которые на глазах стали стареть, набухать венами. Лицо искажалось, но она, словно через силу, продолжала приближаться. И Малфутка сама протянула к ней руки, казалось, еще миг, и она коснется этих скручивающихся пальцев со сползающей кожей. И вдруг, когда блазень почти проходил сквозь нее, древлянка разобрала мольбу:
– Отомсти за меня… дай покой…
Малфутка закашлялась, точно глотнув трупного смрада. А как глянула… Опять видела прозрачную красавицу, исчезавшую в кладке стены.
– Да кому отомстить‑то?
Никакого ответа. Блазень исчез. Как ни странно, это разозлило Малфутку. Она пошла сама не ведая куда. Мелькнула лестница, куда‑то проскочил тенью домовой. Так отчетливо Малфутка его еще никогда не видела. А он угодливо склонился, открыл перед ней дубовую дверь, пропуская. Она прошла, двинулась сперва по галерее, окружавшей терем, потом под дождем во мраке пересекла широкий двор, шлепая тонкими расшитыми башмачками по лужам двора. Заметила кутиху[1], забившуюся под лестницу, хозяин дворовой вел ее, указывая путь, как будто она ему повелела. Малфутка с любопытством рассматривала его большие перепончатые уши, длинную бороду, метлу на плече. Дворовой все оглядывался, будто ждал наказа, но она не знала, не ведала, как с ним заговорить… А ведь было странное ощущение, что раньше она знала, как с подобными созданиями общаться. Сейчас же сказала просто, по‑человечески:
– На волю хочу. Выпусти!
Он сделал знак, но потом поднял маленькую трехпалую лапку, будто упреждая о чем. Боярыня поняла: впереди у ворот горел фонарь – масляный огонек в подвешенной под навесом клетке. В его свете можно было видеть под дощатым навесом охранников, кутались от непогоды в накидки, переговаривались.
Малфутка и дворовой понимали, что так просто мимо них не пройти, и тогда на помощь явилась Дрема. Древлянка и раньше ощущала ее присутствие, а теперь разглядела: серая унылая старуха в широкой стелющейся за ней накидке, полупрозрачная и тихая. Она мелькнула тенью – и стражи сразу позасыпали, уронили головы в клепаных шлемах, почти повиснув на древках копий, один даже на землю лег, руки сложил под щеку, улыбался во сне. Малфутка легко переступила через него, и, когда послушный дворовой уцепился за тяжеленный брус засова, когда откинул его с неожиданной в его тщедушном теле силой, она вышла за распахнувшуюся створку ворот.
Больше она ничего не помнила.
Пришла в себя от ощущения некоего неудобства: что‑то твердое давило в щеку. Малфутка подняла голову, просыпаясь, и увидела, что лежит в какой‑то роще на поваленной трухлявой коряге, и в щеку ей давит обломанный сучок.
Она села, не понимая, как тут оказалась. Было сыро – в воздухе висела мелкая морось, низко над верхушками деревьев плыли серые тучи. Платье на Малфутке было все забрызгано грязью, башмачки насквозь мокрые, но отчего‑то она не зябла. Растрепанная, грязная, но какая‑то спокойная.
Поднявшись, она пошла, сама не ведая куда. Стала понемногу соображать, увидела, что давно рассвело, и она все в тех же Дорогожичах: вон вышки частоколов на холмах виднеются, внизу петляет раскисшая дорога, видны избы с темными после дождя соломенными крышами.
Первыми ее заметили бабы у колодца: смотрели на простоволосую растрепанную боярыню в измызганном светлом платье, дивились ее отсутствующему взгляду. Она прошла мимо, будто и не заметив их. Но бабы засуетились, послали самую молодую сообщить о боярыне, которую с самого утра челядь разыскивает. Вот ее скоро и нагнал один из дворовых прислужников на пегой кобылке, стал уговаривать вернуться с ним в терем. Упредил, что ключница Липиха уж больно лютует из‑за ее пропажи, обещает Свенельду на жену его пожаловаться.
Малфутка с трудом понимала, о чем речь. Но имя любимого мужа заставило ее очнуться. Послушно забралась на лошадь, сидела, будто подремывая, пока прислужник вел под уздцы кобылку вверх по склону.
– Вы часом не захворали, боярыня? Вся ведь вымокла до ниточки, а жаром от вас так и пышет.
Она молчала, сама не понимая, что с ней приключилось. Да и не приснилось ли ей все это? Домовой, кутиха, дворовой с перепончатыми ушами…
Дворня с интересом смотрела на нее, она слышала их речи:
– Чего это с древлянкой?
– Батюшки, а вымазалась‑то как! По земле, что ли, каталась?
Малфутке же было смешно. Опустила голову, скрывая за рассыпавшимися кудрями улыбку, даже не глянула, кто накинул на нее теплую шаль, повел заботливо.
В ее горнице бабка Годоня приказала кому‑то принести лохань с теплой водой, вымыла боярыню, вытерла насухо, одела в чистую полотняную рубаху. А сама все поглядывала на нее пытливо и внимательно. Вроде как обычное бабье любопытство, но Малфутка заметила, что в маленьких глазах горбуньи таится некая довольная хитринка. Да и вообще Годоня выглядела как‑то необычно: шустро бегала, суетилась, едва не подпрыгивала от усердия. Ничто не напоминало о ее старческой слабости, казалось, силы так и рвутся наружу.
– Это все от грозы, сами небось понимаете то, – как будто угадав ее мысли, произнесла старуха.
У Малфутки опять появилось ощущение, что они с этой горбатой приживалкой имеют какие‑то общие тайны, что‑то связывающее их.
[1] Кутиха – дворовой дух, живущий в закутах, собой похож на маленькую старушку.
