Ведьма княгини
Когда принесли еду, Малфутка внезапно ощутила, до чего голодна. Залпом выпила крынку жирного, еще теплого молока, рвала руками зажаренную на вертеле курицу, вареники с творогом щедро полила сметаной. Почти управилась с миской, когда на лестнице раздались тяжелые шаги, послышался визгливый голос Липихи.
Ключница вошла важно, на толстом лице потаенный гнев. Но в кои‑то веки Малфутка не сжалась при ее появлении. Спокойно смотрела на подбоченившуюся в проеме двери ключницу, облизывая остатки сметаны с ложки.
– С чем явилась ко мне?
У той даже задрожали толстые щеки, лицо побагровело.
– Она еще спрашивает!.. Шлялась всю ночь, как волочайка[1], пришла такая, словно в кустах ее изваляли… И еще ответа требует! А мне сдается, что навел кто порчу на нашего боярина, раз он такую, как ты, недостойная, в супружницы взял! Его прежняя боярыня была пава павой, а эта… И как ты себя с княгиней повела, что та умчалась в ночь, будто изгнали? Другая бы в ножки пресветлой княгине падала, только бы удержать да гостеприимство оказать. А эта даже не кликнула назад с порога. Вот пожалуюсь на тебя, бесстыдницу, Свенельду, расскажу все – уж он‑то тебя вожжами отстегает!
Ключница никак не могла остановиться в своем гневе, говорила еще и еще, не смущаясь ни толпившихся сзади слуг, ни того, что честит при них боярыню.
Малфутка же оставалась спокойной, на ключницу и не глядела, а взяла на колени котенка Морока и играла с ним. Но вот она подняла на Липиху свои огромные черные глаза, – взгляд такой, что и камень прожжет. И та даже опешила, умолкла.
– Что, выдохлась? – спросила с усмешкой боярыня. – А теперь я спрошу: кого погубили в этой хоромине? Чья невинная душа мается тут, не находя успокоения? Женщины душа. Видом она ядреная и пригожая, росточком меня пониже будет, а волосы светлые, как чесаный лен. И стареет она прямо на глазах, умирает мгновенно. И как погляжу, ты уразумела, о ком спрашиваю?
Трудно было не заметить, как изменилось, побледнело только что полыхавшее жаром лицо ключницы. Глаза расширились от страха, отвисла челюсть, затрясся тяжелый двойной подбородок. Теперь Липиха смотрела на Малфутку с ужасом, потом озираться быстро начала.
– Вот‑вот, правильно смотришь, – усмехнулась древлянка. – Вон же она за тобой появляется, тянется к тебе.
Ничего такого не было, боярыня просто хотела пошутить над зловредной бабой, но та шарахнулась в сторону, завертелась вьюном, замахала руками, будто отгоняя кого.
Это смотрелось почти смешно, и Малфрида решила прибавить жару: выкрикнула, что сейчас блазень вцепится в Липиху, утащит. И та вдруг заорала не своим голосом, кинулась, как каженица[2], прочь. Голосила, просила кого‑то отпустить ее. Или впрямь ее блазень схватил? Но ведь не было же никакого блазня? Однако, видать, Липихе и впрямь было кого бояться.
Малфутка не сдержала смеха. Слышала, как Липиха с криками носится по дому, верещит. Вон по лесенке как ее чеботы[3] застучали.
– Хоть бы ты шею себе на сходнях свернула, постылая! – процедила Малфутка сквозь зубы с непонятной для самой себя злостью.
И вдруг и впрямь что‑то случилось. Крики Липихи резко оборвались, послышался грохот, потом настала неожиданная тишина. А через миг прозвучал чей‑то пронзительный испуганный визг, поднялся гомон взволнованных голосов.
Малфутка выскочила из горницы и на переходе наружной галерейки увидела внизу под сходнями распростертое тело Липихи со странно вывернутой головой и застывшим лицом, с которого еще не сошло испуганное выражение.
– Убилась! – вопила какая‑то баба. – Хозяюшка наша упала, убилась! Шею свернула, скособочила!
Со всех сторон сбегалась дворня. Малфутка сама не заметила, как спустилась во двор, склонилась к телу мертвой. Мертвее не бывает, когда голова почти назад отвернута. И как это она так угораздилась, ступени‑то на сходнях ровные да широкие, перила удобные. Или и впрямь столкнул кто‑то невидимый?
Малфутка подняла голову, увидела устремленные со всех сторон взгляды – испуганные, суровые, злые. Она медленно выпрямилась, оглядела всех.
– Кто был подле нее? Кто видел?
Таких оказалось немало. И хоть все видели, что сама Липиха сорвалась с лестницы, однако ведь никогда ранее не бывало, чтобы важная ключница каженицей бесноватой носилась. А тут выскочила от боярыни сама не своя, будто гнал кто.
«Нечего им давать опомниться», – решила Малфутка, чувствуя на себе подозрительные взгляды. Спокойно приказала поднять и отнести в терем тело ключницы, да начинать готовиться к погребению.
– Надо бы еще к Свенельду послать гонца, – подсказал кто‑то.
Всхлипывавшая рядом баба молвила:
– Она ведь выкормила его своей грудью, мамкой его была. Всегда он ее любил, почитал.
Почему‑то Малфутке не хотелось вмешивать в это Свенельда. Потому и сказала, что не таковы сейчас дела в Киеве, чтобы ее муж все кинул ради мамки старой. Ничего, завтра его покличут, когда хоронить время придет.
Она сказала это она так повелительно и твердо, что люди посмотрели на нее с удивлением, не узнавая в этой властной, сильной женщине свою обычно тихую и пугливую боярыню.
Поднявшись к себе, Малфутка позвала только одну горбатую Годоню. Та смотрела на боярыню с прежней веселой искоркой в глазах. Видела, что той тревожно, вон все ходит по покою с котом на руках.
– Ну рассказывай, – приказала Малфутка. – Вижу ведь, что ты все поняла. Теперь и мне поясни.
На сморщенном старушечьем лице Годони будто тени запрыгали – столько чувств отразилось.
– Разве ты сама всего не уразумела, боярыня? Если ты ее призрак видела, если она к тебе являлась, то можешь догадаться, что это предшественница твоя, Межаксева боярыня. А явилась она именно к тебе, ибо ты не простая баба. Ты такая же, как и я.
Малфутка не сводила с горбуньи пытливого взора.
– Годоня… А ты… ведьма?
Та сперва втянула голову в плечи, отчего ее горб словно навис над ней, потом взволнованно подскочила к двери, выглянула, нет ли там кого? Малфутка услышала, как она что‑то бормочет в темноту переходов, потом перевела дух и вернулась к боярыне.
[1] Волочайка – шлюха, бродяжка.
[2] Каженица – безумная, буйно помешанная.
[3] Чеботы – невысокие в голенище сапожки.
