Ведьма княгини
– Все, я домового упредила, чтобы сообщил, если кто появится. А тебе бы понимать, матушка‑боярыня, надо, услышь кто… Люди‑то невесть что могут подумать да злое сотворить с такими, как мы.
Она сказала «мы» и ждала, что Малфутка ответит. Но та молчала, и Годоня стала ей рассказывать.
Что у Свенельда и до Малфутки жена была, та знала. Как и знала о двоих прижитых от Межаксевы сыновей, воспитывавшихся сейчас в тереме княгини Ольги. Но это уже после кончины прежней супружницы он их отдал, а до этого…
Плохо жил с Межаксевой боярин Свенельд, ругались они да ссорились, ладу между ними не было. И все из‑за того, что Межаксева страшно ревнивой была. Свенельд ведь мужик видный, на него любая засмотрится, да и он порой любил погулять с девицами да молодками. Но пуще всего бесилась Межаксева из‑за того, что Свенельда княгиня Ольга привечала. Ну уж Ольга его приманивала, или он сам к ней жался, тут еще как посмотреть. Свенельд‑то при Игоре и Ольге высоко взлетел, у него и почет, и сильное войско под рукой, и власть. Это ранее он Межаксеву он за себя брал, чтобы укрепить свое положение, породнившись с ее родом норочитым[1]. А она, все считала, что честь великую мужу‑варягу оказала, пойдя за него. И все норовила свою власть над ним показать.
– С Липихой Межаксева тоже не ладила, – рассказывала Годоня, суча перед собой сухонькими, как птичьи лапки, ручками, будто сеть плела. – Но тем не менее какие‑то свои тайны между ними имелись. Порой они запирались вместе, а чем занимались – никто не знал. Но после такого Межаксева всегда довольная и веселая была, даже с Липихой приветливо держалась. И вот однажды… Более солнцеворота[2] назад это было. Вернулся как‑то Свенельд из полюдья, прибыл к жене в Дорогожичи, и вроде ладно они встретились, он одарил ее богато. Но потом опять что‑то промеж ними случилось, ибо вышел Свенельд от жены сердитый. Сел на коня и уже выезжал в ворота, когда боярыня вдруг выскочила, как была в одной рубахе, на стену усадьбы, и давай кричать, что она к самому Игорю пойдет и сообщит, что ему, как мужу знать бы следовало. Многие то слышали. А потом… И седмица не миновала, как померла вдруг боярыня. Еще днем на тройке каталась, сама правила, едва не загнав вороных, вечером с сенными девушками песни пела в девичьей, наливки хлебнула да все похвалялась, что Свенельд у нее в кулачке, как птица пойманная. А потом, слегка захмелев, поднялась к себе в опочивальню и… не вышла больше. Мертвой ее нашли поутру. А отчего померла? Никто не знал. Да вот только я видела, что вечером перед сном к ней Липиха поднималась.
– Неужто Липиха убила боярыню?
Годоня заерзала на месте, сказала, что ран на теле боярыни не было, и не отравили ее, волхвы уж гадали со всем пристрастием, ибо родня Межаксевы особо на этом настаивала. Но волхвы ничего подозрительного не обнаружили. Умерла боярыня – и все тут, сказали. Сообщили Свенельду о смерти супруги, он похоронил ее, как полагается, с почетом. А уж Липихе с тех пор еще большую власть дал. Да только пошел слушок, что душа Межаксевы неуспокоенной осталась, что появляется она порой в тереме Дорогожичей, и жутко так возникает…
– Да знаю я, – отмахнулась Малфутка, не желая слышать подробности того, что и сама не раз видела.
– И я знаю, – тихо отозвалась Годоня. – Как и поняла, что Межаксева не единожды к тебе являлась. Раньше ко мне приходила, потом к тебе повадилась. Она ведь поняла, что в тебе есть сила.
– Какая сила?
Горбунья хитро хмыкнула, опять засучила ручками‑лапками.
– Да уж такая. От меня могла бы хоть не таилась. Ведь такие, как мы, всегда друг дружке помогаем.
И прищурилась хитро:
– Я вот о чем спросить хочу: готова ли ты праздновать этой ночью? Завтра Живин день настает, волхвы обряды поведут против темных сил. Но то завтра, а сегодня как раз наша ночь, колдовская, могучая! На Лысой горе все наши соберутся. Ну и ты… Как, явишься ли туда али нет?
Малфутка судорожно глотнула. Была наслышана уже, что есть под Киевом такое место особенное да недоброе, где порой невесть что творится. Люди туда и днем редко заходят, а селиться там и вовсе никто не решается. Ибо там собираются на свои сходки всякие ведьмы, колдуны и чародеи, творят всякое непотребство. И вот теперь Годоня как нечто само собой разумеющееся говорит, что Малфутке следует там быть.
– Твои же соплеменники древляне что‑то наколдовали, отчего сила великая разливается везде, и, пользуясь этим, кто только ни явится нынче на Лысую гору. Говорят, сам Кощей из полуночных[3] краев прибудет, да и жертву себе уже отметил. А это далеко не часто случается, чтобы сам хозяин подземных сокровищ к нам на полудень прилетал. Помнится, еще до вокняжения Аскольда с Диром он тут показывался, я там была, помню то чародейство великое. Времена тогда были глухие, мы много что себе в ту пору позволять могли, самого Кощея зазывали. Но с тех пор он больше не являлся. И вот нынче опять чарами мощными повеяло, да такой силы силенной, что я и не упомню. А ведь Киев с тех пор неслыханно разросся, по Днепру начали русичи ладьи водить до самого Греческого моря[4], народу тут тьма расселилась, и христиане приезжают, ворожат тут своими молитвами. Но и их силу нынешнее волшебство пригнуло. Так что будет сегодня забавщина‑небывальщина, наберемся мощи чародейской, сколько бы потом волхвы ни молили Перуна и Живу развеять наши чары. Ну что ты молчишь все, боярыня? Ты со мной этой ночью или как?
– С тобой… – как эхо отозвалась Малфутка.
Годоня довольно потерла сухенькие ладошки, захихикала.
– Что ж, новенькую на разгулище привести всегда славно. Да и тебе будет на что там поглядеть, чему порадоваться.
И предупредив, чтобы Малфутка была готова, как стемнеет, Годоня выскочила за порог почти вприпрыжку.
Но к чему надо было быть готовой, Малфутка не могла понять. Да и в тереме люди долго гомонили, обсуждали неожиданную кончину Липихи, готовились к завтрашнему погребению. Годоня несколько раз заходила, ворчала, что как назло дворня никак не уймется, а вон уже сумерки настали, небо затянуло тучами, ветер шумит.
– Ты бы наказала Дреме угомонить людей, – попросила горбунья. – Дрема‑то тебя враз послушается.
– Я не могу, не знаю как, – растерялась Малфутка.
– Или слово заветное подзабыла? – прыгала на месте в нетерпении Годоня, смотрела сердито.
А потом вдруг что‑то сообразила, постучала себя по лбу костяшками пальцев. Сама же улыбнулась, растягивая старческие синеватые губы, отчего стал заметен ее единственный, похожий на клык зуб:
[1] Нарочитый – уважаемый, славный, благородный.
[2] Солнцеворот – год.
[3] Полуночных – северных: полночь у славян север, соответственно полудень – юг.
[4] Греческое море – Черное море.
