Ведьма княгини
Чернобог молча смотрел. Фигура Морены сыто гудела пламенем, догорающим над костями жертв. Колыхались освобожденные березы, качая в вышине то, что осталось от князя…
Глава 1
С тех пор как воевода Свенельд решил обосноваться в Дорогожичах близ Киева, здесь стало людно и благоустроенно. На холмистых возвышенностях над ярами выросли многочисленные хоромины воеводы: жилые терема, дружинные избы, складские помещения, амбары и кладовые. И все из добротных бревен строенное, частоколами высокими окруженное, крышами двускатными увенчанное. Крыши те блестели начищенным гонтом[1], а со стыков кровель смотрели в разные стороны резные конские головы, нарядно раскрашенные.
Богато жил киевский воевода Свенельд. Вот‑вот, киевский, ибо хоть усадьбу свою и возвел в стороне от самого града, но бывал тут редко. Так, наедет, попирует с дружинниками, созовет бояр на веселый пир‑гуляние, а потом опять в Киев отправится, на Гору[2], где подле княжеских хором у него отдельный терем высился. Ну а поселяне в Дорогожичах все одно с гордостью говорили: мол, мы Свенельдовы. Ибо и охранять свое владение Свенельд мог исправно: и дозоры тут на подступах к Киеву разместил, и большак широкий шел в низине, хорошо просматриваясь с бревенчатых сторожевых вышек на холмах. А вел тот большак к ровным площадям между холмами, где в дни матери Макоши[3], с дозволу Свенельда, в Дорогожичах устраивали торги, лишь немногим киевским уступавшие. Когда этой весной от бурного таяния снегов разлился Днепр, затопив Подол[4], немало торгового и ремесленного люда перебралось в Дорогожичи – отстраивали тут новые ремесленные посады, торги заводили. И все‑то под рукой Свенельда боярина, воеводы лихого и посадника древлянского, богатого и влиятельного варяга. К нему шли охотно, зная о его сговорчивом нраве, хотя и понимали, что приветливый Свенельд выгоды своей тоже не упустит. Но уж лучше с таким… Тем более в последнее время Свенельд так возвысился, что, как поговаривали, и о княжьей шапке может мечтать. Или о браке с княгиней. Ибо о его дружбе‑службе с мудрой Ольгой слухи‑то ходили. К тому же Игорь неизвестно где, а Свенельд все время подле Ольги. Первый советчик ее и защитник.
В Дорогожичах же люди по прежнему радовались приезду воеводы варяга. А как женился он недавно, то даже надеялись, что чаще дома бывать станет. Однако не стал. И пошла тогда молва, что с суложью[5] его не все ладно. Особенно, как узнали, что из древлянских лесов привез ее воевода Свенельд.
Казалось, нет ничего дивного в том, что состоявший посадником у древлян Свенельд выбрал супружницу из этого племени, однако поляне[6] древлян никогда особо не чествовали. Извечная старая вражда так просто не забывалась, да и знали, что у древлян бабы все как одна чародейки. К тому же разошлась весть, что боярыня Малфутка – или Малфута, как было велено ее называть, – не боярышня древлянская, а всего лишь девка‑полюбовница, какую Свенельд подобрал в своих полюдьях[7], а теперь возвысил до положения законной жены.
А еще ходили толки уж вообще странные: сказывали, что как увидел боярыню Малфуту подле Свенельда Игорь князь, так и сам не свой стал. В лице поменялся, пировать с дружиной не пожелал, потом и вовсе словно разума лишился. Оттого и задумал сам отправиться в полюдье к древлянам, да и не в положенный срок, когда князья с дружиной отправлялись на кормление в дальние земли, а прямо тотчас, на исходе месяца березня[8], едва из похода на ромеев возвратясь[9].
И вот его уже больше месяца нет. Даже когда часть отбывшей с ним дружины уже вернулась в стольный Киев, Игорь предпочел остаться у древлян. Якобы сказав своим людям: «Идите с данью домой, а я возвращусь и похожу еще».
Да неужто ему мало полученного было? Киевляне, не любившие древлян, и то говорили: сколько же можно требовать дани с людей, али совсем разорить их неугомонный князь надумал? Такого и Велес не одобряет, может и покарать князя за жадность. Велес‑то суров, но справедлив. Да и Игорь никогда особой жадностью ранее не отличался, а тут…
И опять пошел слушок, что‑де сглазила князя черным оком боярыня Свенельдова. И вообще была эта Малфута странная. Нелюдимая… а может, просто с ней самой никто общаться не хотел, сторонились ее люди. Уж ключница Свенельдова Липиха о том позаботилась. Издавна ведя хозяйство Свенельда в Дорогожичах, она власть немалую тут имела, а ее неприязнь к Малфутке только слепой бы не заметил.
Вот и в тот серый сырой вечер на исходе квитня месяца[10], едва Липиха завидела из окошка ткацкой стоявшую на высоком забороле[11] боярыню Малфуту, как выругалась грязно и неподобающе.
– Вот же, сучье вымя, отрыжка овечья, опять на дорогу пялится. Мужа ли ждет, али, наоборот, глазом своим черным колдовским путь его запутывает? От этой ведьмы древлянской всякое ожидать можно.
Липиха в досаде сплюнула; смотрела на светлый силуэт боярыни на дальнем забороле, гневно кривя маленький рот над пухлым двойным подбородком.
[1] Гонт – своеобразная деревянная черепица, навощенная маслом до блеска и красиво блестевшая на свету.
[2] Гора – древнейшие поселения на Старокиевской и Замковой возвышенностях, где селились самые именитые бояре и воеводы, где располагался княжеский городок.
[3] Макошь – женское божество плодородия и жизни, людских судеб и достатка. Пятница, когда на Руси исконно происходили базарные дни, считалась днем Макоши.
[4] Подол – низинный квартал в Киеве на берегу Днепра, где находились ремесленные посады и торговые площади.
[5] Суложь – законная жена.
[6] Поляне – восточнославянское племя, обитавшее по берегам Днепра, с центром в Киеве.
[7] Полюдье – выезд князя с воинством и служилыми людьми в подвластные земли, как для проживания за счет покоренных племен, так и для сбора дани, суда и других владельческих дел.
[8] Березень – март.
[9] Об этих событиях говорится в романе «Ведьма и князь».
[10] Квитень – апрель.
[11] Заборолы – укрепленный переход‑галерея на окружавших поместье или крепость стенах.
