Ведьма княгини
Соскочив с ложа, как была в одной рубахе, с обтекавшими ее едва не до колен густыми черными волосами, Малфутка уселась перед зеркалом. Овальное, из гладкого посеребренного листа меди, оно почти не искажало ее отражения. Малфутка поставила по бокам две высокие белые свечи, стала вглядываться в полированную гладь, шепча наговоры, вызывая образ того, кого любила без памяти, чье дитя носила и даже все не имела возможности сказать о том.
– Ты услышь, услышь меня, милый мой разлюбезный, – шептала Малфутка, вглядываясь в темноту за своим отражением. – Покажись, отзовись, мой любезный друг, услышь печаль‑тоску мою. Явись, покажись.
Но белесый свет отражал только ее смуглое лицо с ярким широким ртом и высокими скулами, под которыми тени обозначали легкие ямки, нос с горбинкой, темные большие глаза под круто расходившимися бровями. И еще отсвет падал на край ее расстеленного ложа, белые полотняные простыни, откинутое в сторону покрывало нежного рысьего меха, по которому сейчас скакал и играл черный котенок.
Вдруг котенок замер, выгнул спину, зашипел сердито и испуганно. Древлянка обернулась. Знала, что ее зверек всегда чует необычное. Не тех привычных домашних духов, не кикимору теремную, шуршащую кинутой пряжей в подполье, не легкие семенящие шажки домового. Эти звуки улавливала и сама Малфутка. А вот когда появлялось это…
Казалось, пора ей привыкнуть, что в тереме происходит нечто неладное… Однако как привыкнешь?
Котенок все шипел, скаля маленькие белые зубки, а его светло‑зеленые глаза были направлены… Малфутка бросила взгляд в угол, где стояло высокое резное кресло. И показалось ей, что звенья бревенчатой стены за ним словно бы стали колебаться… как будто дымок легкий потек с них.
Мутный дым постепенно начинал принимать очертания невесомой фигуры. Она становилась все более четкой, оставаясь при этом полупрозрачной, так что даже была видна бревенчатая стена позади. Но призрачную гостью уже можно было рассмотреть: стала видна облегавшая ее высокое сильное тело рубаха, почти такая же, как была и на Малфутке, даже с похожей вышивкой на рукавах. Босая была и волосы распущенные – длинные, светлые как лен, ниспадающие почти до колен. Теперь Малфутка могла ее точно рассмотреть: бледное до синевы лицо, тонкие дуги бровей, закрытые, как во сне, глаза. Красивая… была бы, если бы не веяло от нее таким холодом и жутью…
Малфутка, бурно дыша, сжимала в кулачке лунницу[1] так, что до боли натянула шнурок оберега на шее. Кричать хотелось… но она молчала, словно кто печать на уста наложил. Так всегда бывало, когда из темных закутов возникало это странное видение… блазень[2], таинственный и печальный. Малфутка смотрела, ожидая того страшного мига, когда призрак начнет открывать глаза.
Котенок шипел, потом утробно зарычал, уши его были прижаты, зубки оскалены. И призрачная гостья сперва посмотрела на него. Глаза у нее были светлые, незрячие, мертвенно‑пустые. Она даже вроде бы силилась улыбнуться, но лицо ее только подергивалось. Потом стала медленно стала поворачиваться, не двигая станом, не поворачивая головы, будто ее вращали над полом некие потоки. Она была легкой, но при этом уже казалась почти реальной, если бы только не висела на добрый локоть выше половиц.
И вот заметила Малфутку, медленно поплыла к ней. Древлянка не могла двигаться, лишь ощущала, как зашевелились волосы на затылке, а на лбу выступил холодный пот. Страшная гостья подлетела почти вплотную, смотрела, глаза расширились, стали ужасными. Вот и губы зашевелились, точно она пыталась что‑то сказать, даже брови сошлись к переносице от натуги. И начала изменяться… как и ранее бывало.
Она еще что‑то беззвучно говорила, но уже по лбу, от ровного пробора потекли темные тени, становились все глубже, превращаясь в глубокие морщины, набрякли мешки под глазами, исказился округлый подбородок, пошла жилами только что гладкая шея. Женщина‑блазень старела прямо на глазах, ссыхалась, горбилась, скрючивалась. И вот уже в воздухе висела старуха, всклокоченная, седая, с жилистыми когтистыми руками, которые она тянула к замершей Малфутке. Руки эти дрожали, на старческом изможденном лице проступала невыразимая мука, беззубый ввалившийся рот кривился в немом крике, глаза почти вылезли из орбит от натуги. Ее трясло, глубокие морщины становились трещинами, черными, извилистыми; вот трещины стали расходиться, кожа сползала клоками, отлетала шелухой, обнажая скелет, череп с жутким оскалом мертвой улыбки, исчезли в провалах глаза. И словно вихрь подул, Малфутка почти обоняла трупную вонь бестелесного духа…
Миг – и опять висела перед ней в воздухе молодая красавица, но голова ее бессильно свешивалась, точно ее клонили вниз тяжелые белые волосы, лицо было чистым и спокойным, отсутствующим, глаза покорно закрыты. И все. Ее единым рывком утянуло в звенья стены. Будто и не было ничего. Только свечи подле зеркала заколыхались, отбрасывая по углам мятущиеся блики, да холодом веяло.
– О матерь Макошь, защити, – выдохнула Малфутка, чувствуя, как с нее спало оцепенение. Опять слышала, как утробно рычит ее котенок, но это был уже реальный звук, который издавало живое существо.
Она кинулась на ложе, заскочила с ногами, вжалась в подушки в изголовье, схватив и прижав к себе котенка – весь он мелко дрожал в ее руках. Малфутка гладила его, успокаивая, и постепенно стала успокаиваться.
– Тише, тише, мы никому о том не скажем, – шептала.
А отчего никому, Малфутка сама не знала.
Она долго не спала, лежала, сжавшись в комочек, даже когда обласканный котенок перестал дрожать, заурчал успокоительно. И звуки стали такими привычными и спокойными: выводил трели сверчок, стучал в окошко мелкий дождик, кряхтели за дверью во сне ее старенькие прислужницы, где‑то на заборолах перекликалась стража, можно было различить, как снует по дому, цокая когтистыми лапками, домовой. А там и полупрозрачная Дрема[3] проплыла легкой тенью, дунула на свечу, загасив, наслала сон…
Проспала молодая боярыня долго, крики горластых петухов и оживление в тереме ее не разбудили. Лишь когда в дверь решительно застучали, она наконец очнулась, отозвалась еще хриплым со сна голосом. Дверь отворилась широко и резко, на пороге возникла Липиха.
– Все спишь, сударушка? А того не ведаешь, что радость великая у нас: хозяин прибыл на ясной зорьке. Тебя беспокоить не велел, но ведь пора и честь знать: светлый день на дворе. А Свенельд сейчас в баньке парится, и ты, как заботливая жена, должна прислужить ему, обмыть с дороги.
Малфутка подскочила. Спешно скручивала узлом рассыпающиеся непокорные волосы, скалывала их гребешком, шаль накидывала, уже выбегая за порог.
Как в хозяйстве полагалось, баня располагалась в стороне от теремных построек, в низине подле быстро бегущего студеного ручья, у широкой заводи. Пар от нее валил, пахло буковым сладким духом, березовыми настоями.
[1] Лунница – женский оберег у славян.
[2] Блазень – призрак, привидение.
[3] Дрема – домашний дух, который расслабляет и насылает сон.
