Венец

Тогдашний кабинет министров, конечно, очень мудро поступил, что в те времена редко бывало. Вместо того, чтобы оружно возвращать своих бывших поданных в лоно империи, государю рекомендовали узаконить их самопровозглашенный статус. Первыми в мире признать независимость Калифорнийской Республики и заключить с ней союз. Прицепом шли улучшившиеся отношения с Теночтитланом, что в свою очередь было щелчком по носам французского и испанского монархов. Подозреваю, именно последний аргумент оказался решающим.

Вчерашние колонисты, которые, строго говоря, русскими уже не были – намешали крови с немцами, испанцами и местными туземцами – народом все же остались братским. И жест самодержца оценили. Провозгласили российского императором другом, товарищем и компаньеро республики, подписали договоры и даже выделили в своем парламенте не занимаемое место, которое «отныне и на веки вечные» принадлежало члену царской семьи.

До прихода лечащего врача Кэйт делать было нечего, и мы с ней погрузились в сравнение истории ее и моего мира. В какой‑то момент мне показалось, что она изрядно перегибает палку, «тыкая» в некие узловые места прошлого, и объясняя, почему у нас все пошло не так, как у них.

– Мне кажется, что сравнивать истории наших миров не вполне корректно, – заметил на это я. – У вас не было ни Старших рас, ни Младших.

– Чем больше я узнаю, тем больше убеждаюсь в том, что влияние на ваш мир они оказали не слишком большое. Да и то, как внешний, а не внутренний фактор, – возразила девушка.

– Как это! – возмутился я. – А войны Старших рас?

Их одних хватило бы, чтобы признать «влияние» нелюдей на историю мира. Три войны, каждая из которых перекраивала политические карты и уничтожала тысячи людей. А еще ведь были конфликты, которые на статус войны не тянули, и там тоже участвовали нелюди. Не оказали существенного влияния, ага!

– Да взять хотя бы Последнюю! – запальчиво начал я. – Если бы в конце девятнадцатого века орки не вышли из своей очередной, как ты ее называешь, изоляции, и вместе с гномами не развалили планы эльфов, сейчас земли Российской Империи были бы поделены между франками, германцами и османами! А в Европе не осталось бы ни Испании, ни Италии, да никого вообще, кроме франко‑германцев! И над всем этим возвышались бы длинноухие!

– Вот! Вот про это я тебе и говорю! – тут же воскликнула девушка. – Все их влияние – это войны. Политика, геополитика, конфликты друг с другом и с людьми. Ну и магия, естественно. Где культурный слой? Где заимствования из их языков? Про участие в жизни социума я вообще не говорю – кроме жалкой попытки популяризации эльфийских арий – ничего не было.

– Нам, знаешь ли, и войн с избытком хватает!

– Да, но ведь несколько разумных видов не могут ограничиться только этим! Смотри, они же либо на своих землях сидели, либо воевали. Территориями никогда не прирастали, даже в колонизации Америк участия не принимали.

– Ну, как не принимали! – ухмыльнулся я. – Гномы вполне успешно купили у русских Аляску, а эльфам, по слухам, принадлежит большая часть экономических активов Нового Света. Кот, я понимаю, к чему ты ведешь. Поверь, ты не первый человек, который делает такие выводы.

Про себя я подумал, что идея собрать ей набор закладок с историческими страничками была не самой лучшей. Действовал‑то во благо, чтобы девушка лучше понимала мир, который, судя по всему, станет ей домом, хочет она этого или нет. Но ее неподготовленный разум, и без того постоянно находящийся под стрессом, не справился с валом информации. И плодит теперь сущности. Сейчас она скажет…

– Но очевидно же, что они здесь чужие!

Как я и предполагал! Прыгая по сети от одной ссылки к другой, она неизбежно добралась до «Происхождения видов путем неестественного отбора» Шарля Дорвина. Теория не то чтобы революционная, но в свое время – очень популярная. Дорвинисты отрицали возможность зарождения на одной планете нескольких разумных видов, считая Старшие расы пришельцами на Земле. Правда, они никак не могли этого доказать, да и прийти к единому мнению, откуда пришли эльфы, гномы и орки, у них тоже не получалось.

Как по мне – плевать. В смысле, правы они или сторонники эволюционной теории. Сегодня это не имеет никакого значения. Вообще. О чем я Кэйтлин и сообщил.

– Даже если и так, Кот. И что? Старшие живут с нами давно. Дольше, чем может с уверенностью проследить человеческая история. Две или три тысячи лет точно. Так какая разница – были они тут постоянно или пришли откуда‑то?

– Да, в общем‑то, никакой, – вдруг легко согласилась девушка. – Это ты сказал, что истории моего и твоего мира нельзя сравнивать. Я тебе доказала, что ты не прав. Можно, очень даже. Закономерности видны невооруженным взглядом, только у вас общая картина замыливается присутствием нелюдей и их магии.

Я заморгал. Нет, я никогда не считал себя знатоком женской логики, но заявление Кэйтлин просто открывало новые грани этого явления! Что значит, она мне доказала? Победила в споре, который сама же и затеяла? Сильно!

– Ладно, – сказал я, чувствуя потребность сказать что‑то совсем иное. – Пусть так. И что?

– Да ничего, – девушка уже утратила интерес к теме беседы. – Слушай, а долго еще ждать? Я так уже хочу отсюда свалить!

Я оживил экран коммуникатора быстрым двойным нажатием, посмотрел на циферблат часов.

– Да, кстати. Что‑то долго идет наш врач.

В спецлечебнице, к слову, как‑то иначе двигалось время. Тут никто никуда не спешил. Понятно, южный менталитет, но здешние сотрудники умудрились даже его переплюнуть. Когда я первый раз пришел сюда, то ждал главного врача, пожилую орчанку, полтора часа. Как выяснилось, все это время она была занята не заботой о каком‑то важном пациенте, а болтовней по сети с дочкой, которая жила в Валихсе.

– Может, сходишь, поторопишь их? – предложила Кэйт.

– Вряд ли это поможет, – вздохнул я, но все же поднялся и направился к двери. Нажал на звонок, дождался, когда тяжелая дверь открылась и уткнулся носом в грудь орчанки.

Доктор медицины Бёртх Охсулт была среднего для женщины своего вида роста, то есть всего‑то на голову выше меня. Кустистые брови, массивные надбровные дуги, широкий нос и тяжелая челюсть, выдвинутая вперед, как у человека с неправильным прикусом. Назвать ее красивой с точки зрения наших канонов было нельзя, однако я знал, что по орочьим меркам она являлась дамой интересной, несмотря даже на почтенный возраст – что‑то около двухсот лет. По крайней мере Агрих Дартахович, бывший мой шеф, откровенно ей глазки строил, когда сюда приходил.

– Все спешите, Антон Вадимович, – пошутила она, припомнив нашу первую встречу. Ту самую, когда я прождал полтора часа в приемной.

– Наша жизнь коротка, – тут же отозвался я.

– И не поспоришь.

Она дождалась, пока я отойду в сторону, и неспешно вплыла в палату. Остановилась напротив кровати Кэйтлин, присела на привинченный к полу стул.

– Ну что же, милочка, – грудным голосом произнесла она. – Вы у меня, конечно, уникум: никогда, знаете ли, не приходилось наблюдать магическое истощение у представителя вашего вида. Но на сегодняшний день я склонна считать вас вполне восстановившейся. С пусковыми механизмами ваших стрессов я тоже поработала и смею надеяться, больше они вас не побеспокоят.