Вниз, сквозь ветки и кости

– Да, – сказала Серена. – Огромное спасибо за все, что вы сделали. Вам не кажется, что вы заслужили возможность отдохнуть?

– Нет ничего утомительного, когда заботишься о детях, которых любишь как своих собственных, – сказала Луиза, но она уже понимала, что проиграла.

Она сделала все что могла. Она старалась побуждать обеих девочек быть самими собой и не срастаться с теми ролями, которые с каждым годом все настойчивее навязывали им родители. Она старалась внушить им, что есть сотни, тысячи, миллионы различных вариантов, как можно быть девочкой, и каждый из этих вариантов приемлем, и в том, чтобы быть такой, какой хочется, нет ничего плохого. Она старалась.

Удалось ей это или нет, практически не имело значения, потому что здесь и сейчас стоял ее сын со своей женой, и ей предстояло оставить этих драгоценных детей в руках людей, которые не нашли времени узнать о них хоть что‑нибудь, кроме самых общих, поверхностных вещей.

Они не знали, что Джиллиан была храброй, потому что чувствовала, что Жаклин где‑то рядом, а у Жаклин, что бы ни случилось, всегда найдется тщательно продуманный план действий. Они не знали, что Жаклин осторожничает, потому что ей забавно наблюдать, как мир взаимодействует с ее сестрой, и она считает, что на брызги лучше смотреть со стороны, вне радиуса их разлета – так лучше видно. (Также они не знали, что из‑за них и их постоянных напоминаний, чтобы она не замарала платья, слишком модные для ее возраста, у нее постепенно развивался ужас перед грязными руками. Но им было бы все равно, если бы она сказала им об этом.)

– Мама, пожалуйста, – сказал Честер, и это значило: она проиграла.

Луиза вздохнула.

– Когда вы хотите чтобы я уехала? – спросила она.

– Будет лучше, если вы уедете до того, как они проснутся, – сказала Серена, вот и все.

Луиза Уолкотт исчезла из жизни своих внучек так же легко, как появилась, превратившись в далекое имя, что присылает открытки на день рождения и подарки при случае (которые по большей части изымались сыном и невесткой), и для девочек это стало еще одним, окончательным и неопровержимым доказательством, что взрослым никогда‑никогда нельзя доверять. У девочек были уроки и похуже.

Этот, по крайней мере, мог бы однажды спасти им жизни.

 

3. Они растут так быстро…

 

В шесть они пошли в подготовительную группу, где Жаклин узнала, что девочки, которые каждый день носят платья с оборками, слишком много воображают и им нельзя доверять, а Джиллиан узнала, что девочки в штанах, повсюду бегающие с мальчишками, – по меньшей мере чудачки.

В семь они пошли в первый класс, где Джиллиан узнала, что, оказывается, от того, что она возится с мальчишками, она «чумная» и воняет и никто не хочет с ней играть, а Жаклин узнала, что, если она хочет кому‑то понравиться, достаточно улыбнуться и сказать: «Какие красивые у тебя туфли!»

В восемь они пошли во второй класс, где Жаклин узнала, что, когда ты красивая, никто не ждет, что ты будешь умной, а Джиллиан узнала, что все в ней неправильно – от одежды, которую она носит, до передач, которые смотрит.

– Наверное, ужасно, когда у тебя сестра такая курица, – говорили Жаклин одноклассницы, и она смутно чувствовала, что должна бы защитить сестру, но не знала как.

Родители никогда не учили ее преданности, не учили заступаться за кого‑то, или стоять на своем, или просто сидеть (если сидеть, можно помять платье). Так что она немного ненавидела Джиллиан за ее чудачества, которые усложняли ей жизнь; она не принимала во внимание тот факт, что все это время родители не оставляли им никакого выбора.

– Наверное, классно, когда у тебя сестра такая красотка, – говорили Джиллиан одноклассники (по крайней мере те, кто еще разговаривал с ней – те, кто уже переболел «любовной чумой», уже начали понимать, что девочки – просто элемент декора, больше от них ждать нечего).

Джиллиан разбирала себя по кусочкам, силясь выяснить, как так получается, что у нее с сестрой одно лицо, одна спальня, одна жизнь, но сестра – «такая красотка», а она просто Джиллиан, никому не нужная, нежеланная и все чаще уже не «сорванец», а «чудачка». По ночам они лежали в своих узких, стоящих бок о бок кроватях и ненавидели друг друга так горячо, как это бывает только между братьями и сестрами, каждый из которых мечтает, чтобы у него было все то, что есть у другого. Жаклин мечтала бегать, играть, быть свободной. Джиллиан мечтала нравиться, быть красивой; она мечтала, чтобы ей было позволено смотреть и слушать, а ее вместо этого все время заставляли двигаться. Каждая из них мечтала, чтобы люди видели их самих, а не представления о них, навязанные им извне.

(Этажом ниже Честер и Серена мирно спали, не тревожась о своем выборе. У них было две дочери, у них было две девочки, из которых они могли лепить все, что пожелают. Мысль о том, что они могут навредить им, загоняя в узкие рамки представлений о том, какой должна быть девочка – или человек, – ни разу не возникла в их сознании.)