Волчица и Охотник
– Пожалуйста, Вираг, – прошу я. – Не заставляй меня снова это слушать.
– Тише, – упрекает она. – Имей терпение великого героя Вильмёттена, когда он плыл вдоль длинного потока на Крайний Север.
– Да, тише, Ивике, – злорадно осекает меня Котолин. – Некоторых из нас очень волнует история нашего народа. Моего народа…
Вираг обжигает её взглядом, заставляя замолчать прежде, чем я брошусь на неё и покажу, как сильно могу ей навредить, с магией или без. Почти невольно моя рука скользит в другой карман плаща, и кончиками пальцев нащупываю рифлёные края золотой монеты, спрятанной внутри. В этот краткий миг я по‑настоящему люблю Вираг, несмотря на все шрамы от её порок, оставшиеся у меня на бёдрах.
– Сегодня никаких ссор, – говорит она. – Не будем делать за наших врагов их работу.
Потом она улыбается, обнажив блеснувшие в свете пламени дополнительные клыки, и дым поднимается вокруг неё тёмными облаками, словно струится прямо из её черепа. Её рот складывается, чтобы произнести слова, но Вираг не издаёт ни звука – глаза у неё вдруг закатываются, и она падает. Только что заплетённые волосы выскальзывают из моих рук, словно вода.
Котолин бросается к ней, но уже слишком поздно. Вираг корчится на полу; шея изогнута под странным углом, словно невидимая рука скручивает её позвонки. Грудь вздымается в рваных судорогах, она вдыхает грязь. То, как Вираг получает свои видения, выглядит, словно кого‑то хоронят заживо, и земля уже смыкается над головой, а лёгкие наполняются ею, но он всё ещё борется. Котолин подавляет всхлип.
Я знаю, о чём она думает: «Это могла бы быть я». Видения приходят без предупреждения, безжалостно. Сейчас я чувствую лёгкий укол жалости, когда обхватываю руками голову Вираг.
Её глаза закрылись. Дрожь прекращается, и она лежит неподвижно, словно труп. Седые волосы слиплись от грязи. Когда она снова открывает глаза – те, к счастью, снова благословенно голубые. Облегчение захлёстывает меня, но тут же откатывается. Вираг отталкивается от земли, хватает Котолин за плечи, вцепившись в мех её волчьего плаща всеми своими двенадцатью пальцами.
– Охотники, – судорожно выдыхает Вираг. – Они идут за тобой.
То ли смех, то ли возглас прожигает дыру в моей гортани. Котолин застыла, словно связанные нами деревья, беспомощно вросла в землю. Рот у неё слегка приоткрыт. Не думаю, что она успела осознать в полной мере. Она застыла в ловушке холодного мгновения, прежде чем ощутила лезвие между лопатками.
Но Вираг не застыла. Она поднимается, всё ещё содрогаясь от последствий своего видения. Что бы она там ни увидела, это вызывает у неё дрожь, но черты её лица отражают глубочайшую решимость. Она шагает по хижине туда‑сюда, от заросшей мхом двери к мерцающему очагу, а её взгляд устремлён куда‑то вдаль. Но когда Вираг снова смотрит на нас с Котолин, она произносит:
– Снимай плащ.
Я смотрю на свой шерстяной плащ, хмурясь, но Вираг глядит не на меня.
– Мой плащ? – Котолин вцепляется в ворот, у самой открытой пасти волка, замершей в бессмертном вое.
– Да. И приведи ковательницу.
Вираг уже перебирает снадобья и зелья на полке. Рассеянно кивнув, Котолин выбегает из хижины, сбросив свой красивый белый плащ, лужицей растёкшийся на грязном полу. Его вид выводит меня из оцепенения. Хватаю его и прижимаю к щеке, но он кажется неправильным – пустым и бестелесным, словно призрак. Во рту у меня привкус металла.
– Вираг, что ты собираешься делать?
– Охотники хотят получить видящую, – отвечает она, не поднимая взгляда. – Кехси не может позволить себе отдать видящую.
У меня нет времени удивляться её словам – Котолин врывается в хижину. Жофия следует за ней по пятам. Когда она видит меня, держащую в руках волчий плащ, то надменно втягивает воздух, раздувая ноздри. Хочется верить, что Котолин привела Жофию только назло мне, но ведь та действительно одна из лучших ковательниц в селении.
– Ты, наверное, знала, всё это время, – жалобно говорит Котолин. – Знала, что им нужна видящая.
– Я подозревала, – признаёт Вираг. – Но не могла сказать со всей уверенностью. Я также думала, что они могут погибнуть по пути сюда. Думала, что король решит иначе. Но видение есть видение. Теперь у нас мало времени.
Открываю рот, чтобы сказать хоть что‑то, что угодно, но пальцы Вираг неловко взъерошивают мои волосы, разглаживая узлы и колтуны. Издаю слабый возглас протеста. Нутро сжимается в панике.
Вираг открывает маленький фиал и выливает содержимое себе в ладони. Оно похоже на белую пыль и пахнет приторно‑сладко. Вираг втирает смесь мне в волосы, словно месит тесто для жареных лепёшек.
– Толчёная асфодель, – говорит она. – Сделает твои волосы белыми.
– Не думаешь же ты, что Охотников обманет немного краски, – усмехается Жофия.
Мне в живот словно всадили нож.
– Вираг…
Но она не произносит ни слова. Вместо этого видящая поворачивается к Жофии.
– Охотники не ожидают увидеть Котолин, – говорит она. – Они хотят увидеть просто видящую. И всё же тебе придётся выковать немного серебра.
С глубоким скорбным вздохом Жофия наклоняется и начинает петь – слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова. Зато мелодию я узнаю сразу – это песнь Вильмёттена. Прежде чем совершить свои великие деяния и заключить сделки с богами, Вильмёттен был бардом, скитающимся по городам с кантеле[1] за спиной, в надежде заработать на хлеб и вино. Эта часть истории всегда нравилась мне больше всего – та часть, где герой был просто человеком.
Та самая песнь, которую мама пела мне, когда мы прятались в безопасности в нашей хижине, а в чёрном летнем небе бесновались гром и молнии. До того, как я вынуждена была стать подопечной Вираг.
До того, как Охотники забрали у меня мать.
Лишь однажды я испытала такой страх. И сейчас он настиг меня вспышками, глубоко похороненными воспоминаниями. Мамина рука, выскальзывающая из моей ладони. Тусклое мерцание её серого плаща, когда она скрылась в лесу. Прядь волос, которую она вложила мне в ладонь, прежде чем покинула меня навсегда.
Я хочу вскрикнуть, но крик замер где‑то в груди, вырвавшись лишь едва оформленным всхлипыванием.
Уже неважно, что я плачу прямо на глазах у Котолин и Жофии. Неважно, что Вираг может выпороть меня. Неважно, что в этот самый миг я сама вручаю им подтверждение, какая я на самом деле трусиха. Всё, что я вижу, – это мамино лицо, размытое в пятнадцатилетних воспоминаниях, отдаляющееся, тающее, тающее…
Вираг берёт меня за подбородок. Сквозь слёзы вижу, как плотно сжаты её губы, как суров её взгляд.
– Послушай, – резко говорит она. – Все мы должны сделать всё возможное, чтобы сохранить наше племя живым. Мы не можем позволить королю заполучить силу видящей. Ты понимаешь?
[1] Кантеле – струнный щипковый инструмент, традиционный у финно‑угров и карелов. (Здесь и далее – прим. пер.)
