Время Сварога. Грамота
– Три сопли на погонах и уже командир!
– Борман, врежь ему!
– За чурку ответ держать будешь?
– Где чурка? Чурку давай. Мы против русских ничего не имеем. Чурок бить будем.
Национальный вопрос всплыл во всей красе.
– Стойте, мужики! – я поднял обе руки в знак примирения. – Что вы хотите?
– Башку оторвать вашему козлу.
– Так вы же его убьете!
– Как получится! – продолжали куражиться местные.
– А за что?
– А ты не знаешь?
– Это он дурака включает.
– Бей его!
– Нет, в самом деле, за что его убивать? Мы не хотим с вами ссориться! – продолжал я.
– Поздно, уроды! Женщин наших трогали, теперь отвечайте!
– Да мы только приехали. Какие женщины? Когда бы мы успели?
Из общей массы выдвинулся мужик лет сорока, в болотных сапогах, закатанных под коленями. Он неспешно потряхивал цепью, намотав ее на правую руку.
– Не юли, малец. Лизка нам все доложила. Когда ее муж из зоны откинется, мы ему что скажем? Не сберегли для тебя кралю? Какой‑то залетный хачик попользовался твоей марухой? Нет, братишка, я «чертом» буду, а так «рамсы не путаю».
– Вот так она все и рассказала? – я изобразил удивление. – Ей‑то, зачем это нужно? Она ведь не дура, чтобы так подставляться? Может быть, она придумала все?
– Соседи видели! Изнасиловал он ее!
– Если он ее насиловал, а соседи все видели, почему они не вступились? Она наверняка кричала, звала на помощь, ведь так? Любой нормальный человек, тем более сосед, помог бы соседке? Правильно?
Мужик молчал. Замолчали и остальные.
– Значит, изнасилования не было, скорее всего, ничего не было, а Лиза все придумала, или соседи врут! – продолжил я и почувствовал, как чаша весов качнулась в мою сторону.
Едва уловимая надежда, что конфликт может разрешиться без крови, придала мне уверенности. Но молчавший мужик словно и не слышал моих веских аргументов.
– Я смотрю, ты – паренек крученый! – процедил он сквозь зубы. – Излагаешь красиво. Но мы свою Лизавету знаем; она, бабенка, на передок слабая, и за это мы ее накажем, а Генке на зону отпишем, что с хачиком тоже разобрались!
Площадь опять загудела, только теперь уже одобрительно, соглашаясь с условиями своего земляка. Я опять попытался забрать инициативу в свои руки и привел последний довод, пришедший мне на ум, из жизни братьев наших меньших, суть которого сводилась к желаниям одной стороны и готовности другой к совокуплению.
Зря я это сказал. Право – обвинять и уничижать блудницу – было позволительно только своим; но когда чужак отзывался оскорбительно о своей, хотя и падшей женщине, – это было недопустимо.
Удар пришелся в висок. Цепь с металлическим грузилом звякнула, разматываясь, и с лязгом опустилась мне на голову. Все померкло. Затем свет вспыхнул вновь, как будто включили запасной рубильник. Словно сквозь немытое стекло проявилась деревенская площадь и толпа, обступившая лежащее на земле тело. Тусклый свет, как от слабой лампочки, сделал мир серым и невыразительным, будто в черно‑белом кинофильме.
«Странно, а где же краски?» – пронеслось в мозгу.
Как по волшебству, вдруг кто‑то прибавил яркости. Через секунду водопад звуков ворвался в окружающий мир. Он то приближался, то удалялся, пока не сформировался в отдельные слова:
– Похоже, убили. Дело сделано. Все, валим отсюда. Быстрее. Расходимся.
Площадь опустела, но звуки остались. Кто‑то громко разговаривал или кричал, фоном звучала музыка или скрежет. Навязчивый шепот проникал в сознание и колокольным набатом раскалывался изнутри. Слова казались знакомыми, но смысл их был непонятен. Наконец после того, как я заставил себя сосредоточиться, слух начал адаптировать хаос под себя, превратив немыслимый грохот в знакомое содержание. Как младенец осваивает пространство вокруг себя, так и я бессознательно настраивал зрение и слух ко вновь открываемым ощущениям.
Я видел, как из дома выбежали мои товарищи, засуетились рядом с телом; прибежали женщины, некоторые даже заплакали. Но меня это словно не касалось, будто это не я лежал на земле мертвый, а кто‑то посторонний. Куда интереснее был мир вокруг. Я посмотрел вверх и увидел, как сквозь яркий свет вниз спускается многослойная сеть. Она дышала жизнью, вздрагивала, как паутина на ветру, быстро изменяла форму, как меняет форму северное сияние в арктических широтах. Она накрывала поверхность земли, связывая друг с другом все объекты, попавшие в поле зрения. И дома и деревья, и сами люди вдруг на мгновение приобретали вид плотных образований, пронизанных этой сетью, затем вновь становились прежними, привычными для восприятия. Кроме этого, я обнаружил непонятные сущности, плавающие в пространстве, бледные и прозрачные. Мое появление явно привлекло их внимание, потому что они медленно двинулись в мою сторону. Сеть их не сдерживала, они без труда скользили сквозь нее. Вид их казался безобразным и даже мерзким. Бесформенные тела, покрытые бородавочными отростками, вздрагивали губастыми дырами. То, что они голодны, я догадался сразу.
«Пошли вон!» – закричал мой голос, вернее мысль, которая превратилась в голос.
Это не было страхом или брезгливостью, а было всего лишь опытом разума. Словно по команде, сеть напряглась и отреагировала, придя в движение. Сущности затрепетали и рванулись в стороны, подтягивая за собой шлейф мерцающего тумана.
Тем временем на площади появилась «буханка» с крестом на борту и люди в белых халатах. По всей вероятности, во мне еще теплилась жизнь, потому что, сделав укол в руку, меня погрузили в машину и повезли.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Топот над головой заставил Вохму открыть глаза и пошевелиться. Связанный по рукам и ногам, он лежал животом на сыром земляном полу. Щека упиралась в липкий от слизи бугорок. Воняло испражнениями и крысами. От шевеления тела окружающий мрак пришел в движение. Крысы. Их дыхание касалось лица. Вохма знал, что зубы этих тварей могут прокусить кожу или даже отъесть целый кусок плоти, и жертва не почувствует боли. Он замирал и прислушивался, следом затихали и они, но потом, через мгновение, все повторялось вновь. Это игра тянулась бесконечно долго; сверху опять затопали; открылся лаз, и факел огня вырвал из темноты добротные сапоги тюремщиков, спускавшихся по деревянной лестнице, грязной и скользкой от плесени. Его подняли и потащили наверх.
