Время Сварога. Грамота

На следующий день первое, что я увидел, был завтрак на подносе. Жизнь налаживалась. С наслаждением слупив тарелку каши и запив ее чаем, я принялся ждать появления медперсонала. Вскоре пришла Маруся в сопровождении широколицего и лысеющего «старлея» из прокуратуры. Он сходу «взял быка за рога», чем сразу меня напряг. Создавалось впечатление, что его в большей степени интересовало не то, что со мной приключилось, а то, на каком основании я вообще находился в этой деревне и зачем? Почему я покинул расположение воинской части и ушел в самоволку? Я рассказал все, ничего не скрывая. По лицу «старлея» понял, что мое откровение его не устраивало. После разговора с ним осталось тревожное и тягостное ощущение, но я быстро отогнал его и стал думать о скорой демобилизации и о Лене.

Я с нетерпением ждал встречи. Тщательно, насколько позволяли условия, готовился к ней. В первую очередь помылся, привел свой гардероб в порядок, выхлопотал у сестры – хозяйки офицерскую пижаму, согласно статусу старослужащего. Затем занялся внешним видом. Хотя меня и брили в бессознательном состоянии, щетина торчала, как у последнего «бомжары». Бледно‑зеленоватое лицо слегка напиталось краской, на щеках заиграл румянец. Жизнь стремительно возвращалась в это бренное тело.

Вскоре вновь появился дознаватель. С порога он объявил, что, как заверили его врачи, моей жизни уже ничего не угрожает, следовательно, он может со мной говорить без сантиментов. В ответ на мое прошлое заявление, он все тщательно проверил: командование полностью отрицает заготовку пиломатериалов на стороне. Те солдаты, с которыми якобы я ездил в командировку, уволены в запас уже как три недели назад. И если бы не самовольное оставление части и скорбный инцидент с местным населением, то я бы уже давно ел мамины пирожки дома. Теперь же мне следует выбросить из головы все фантазии, не придумывать очередную версию событий, а признаться в содеянном преступлении, изменить показания и не бросать тень на родную часть, где я состою на хорошем счету. Командование не понимает, откуда вообще возник этот бред у меня в голове. Скорее всего, из‑за травмы у меня случился шок, который вылился вот таким образом.

Я пытался возражать, но он напирал, не давая мне передышки, требовал подписать бумагу с новыми показаниями, грозил судом и сроком в местах не столь отдаленных. А так, мол, слегка пожурят и отправят, наконец, в запас. В общем, учитывая травму, все обойдется, и я отделаюсь лишь легким испугом.

Мне сразу вспомнился маленький татарин – сержант, прибывший к нам после «учебки» и получивший отделение старослужащих, которые тут же взяли его в оборот. В итоге он подшивал им подворотнички, мыл в казарме пол, одним словом, выполнял всю грязную работу, которую обычно выполнял молодняк. Не выдержав испытаний, он бежал в часть, из которой прибыл. Беднягу вернули обратно под конвоем, устроили показательный суд.

Я не понимал, что происходит. Почему вдруг меня сливают, да еще так цинично и тупо. Сославшись на слабость, я попросил дать мне время на раздумья. Прокурорский требовал подписать все сегодня, иначе завтра будет поздно: машина правосудия закрутится без остановки. Он начал злиться в ответ на мою несговорчивость, но я был непреклонен. И чем больше он настаивал, тем больше я сопротивлялся. Наконец он выскочил из палаты красный от возбуждения, едва сдерживаясь, чтобы не разругаться в мой адрес.

Ночью я опять проснулся и лежал с открытыми глазами. Вдруг сердце забилось сильно и гулко. Состояние близкой опасности пришло откуда‑то извне. В мозгу вспыхнула картинка: темный силуэт, крадущийся по лестнице. Он шел ко мне. Я увидел это явственно. Неведомая сила заставила меня подняться и выйти из палаты.

Коридор был пуст. При слабом ночном освещении появились угловатые выступы высоких арочных потолков, терявшихся где‑то вверху. Дверь в палату напротив была приоткрыта, я зашел туда и стал наблюдать. Вскоре появился высокий и плечистый незнакомец, одетый в пижаму больного. Он некоторое время постоял перед дверью, прислушиваясь, потом неслышно проник в мою палату, но через минуту вышел озадаченный. В руках у него блеснул узкий металлический предмет похожий на скальпель. Я видел, как он подождал, затем вновь вернулся в палату и долгое время не выходил. Прошло около получаса, прежде чем он появился вновь и направился к лестнице. Как только он скрылся за поворотом, я пошел следом, спустился на первый этаж.

На вахте, перед выходом из здания, за столом, освещенным настольной лампой, спал дежурный, уронив голову на руки. Я осторожно вышел на улицу и тут же нырнул в кусты у входа. Стало зябко, но я не замечал холода. Незнакомец, не оглядываясь, шел в сторону каменного забора, утыканного сверху металлическими прутьями. Как он собирался перебраться через него? Я последовал за ним, но он пропал, словно растворился в воздухе. Вдруг я наткнулся на деревянный штакетник в промежутке между кладками стен. Доски легко, без скрипа, разошлись, образовав узкий проход. Я нырнул в него, не раздумывая.

Невдалеке стояла припаркованная легковушка. Незнакомец сел в нее. Пользуясь темнотой, я подобрался ближе. Стекла на дверцах были опущены, через них струился сигаретный дым.

– Как все прошло? – спросил тот, что был за рулем. По голосу я узнал дознавателя из военной прокуратуры.

– Никак. Его не было в палате. Я прождал больше получаса, он так и не появился, – ответил другой.

– Нужно было еще подождать.

– Какой смысл? Ты сказал, что он будет спать.

– Я сказал? Я сказал, что нужно все обставить под суицид: он сам вскрыл себе вены. В его состоянии такое бывает.

– Я же сказал: он где‑то шарился.

– Черт! Богданов будет недоволен! – проворчал первый.

– Чем ему насолил этот паренек?

– Да с бабой у него что‑то. А тут еще махинации с главой этой деревеньки могут вскрыться. В общем – не нашего ума дело. Тот, кто платит, тот и музыку заказывает. А платит он хорошо.

– А по своей линии не получилось?

– Да в том‑то и дело. Упертый пацан попался. Если бы изменил показания, написал чистосердечное, никто бы особенно разбираться не стал; я бы его по статье закрыл, все было бы красиво. Свидетелей нет. Богданов подсуетился – всех отправили домой. А так – самоволка. Не поделили бабу. Драка. Сам виноват. Но он все стоит на своем. Были в командировке. Начнут копать. Обязательно докопаются.

– Да… беда! Ладно, что делать будем?

– Что делать? Попробуем в другой раз. Он никуда из госпиталя не сбежит. Завтра еще раз попытаюсь его дожать. Если нет – тогда второй дубль. Понял? Сейчас поехали, расслабимся, девок закажем.

Автомобиль заурчал и тронулся с места. Фары мазнули по кустам и ушли на дорогу. Я сел на землю, ноги не держали. Мысли сумбуром переполняли голову. Подступила тошнота. Неужели они хотели меня убить? Значит, меня заказал майор Богданов?! Он все узнал и захотел отомстить. Но не убивать же. Да еще так изощренно.

Впервые, попав под раздачу, где играют по‑взрослому, и разменной монетой становится жизнь, я вдруг осознано почувствовал холодок ужаса, дохнувший из могилы. Нужно было что‑то делать! Но что? Коррумпированное командование части, ревнивый муж, купленная прокуратура, наемный убийца – и все это за один вечер на травмированную глупую голову. Ждать, когда за тобой придут, бороться – силы слишком не равны. Сказать, что я был растерян – ничего не сказать.