Время Сварога. Грамота

– Ладно, идите. Только недолго, – разрешила мать, сама подхватила ведро с водой и пошла к себе.

Жар в парной был знатный. Плеснув на печь пивом и, вдыхая хлебный аромат, Слугава забралась на лавку и махнула Мане рукой, приглашая сесть рядом.

– Как тебе новость? – спросила она, набрав пригоршню настоянных на меду березовых почек, и старательно стала обмазывать ими плечи и спину подружки. Сила таких втираний была великая – кожа становилась гладкая и чистая, как у новорожденного.

– Ты про сына кузнеца спрашиваешь? – догадалась Маня.

– Про него. Я слышала, ты первая его увидела?

– Да. Он у меня дорогу спрашивал.

– Так, рассказывай подробно. Не томи!

Слугава нетерпеливо придвинулась ближе, стараясь не пропустить ни единого слова. Любопытство соседки насторожило Маню.

– Да что рассказывать‑то? – спросила она.

– Говорят, он пригожий собой? – горячо задышала в лицо Слугава, – почему из тебя все клещами вытягиваю?

– Так, ничего! – девушка потупилась от смущения.

– Ой, ладно, ничего, скажи сразу, влюбилась? Я же вижу.

Слугава толкнула девушку в бок и захохотала.

– Отстань. И в мыслях нет, – отмахнулась та.

– Слышь, муженек, Маня влюбилась!

Танаско вошел в мыльню с двумя березовыми пушистыми вениками, снова плеснул на камни, поднял к потолку душистый жар.

– В кого, в меня?

– В тебя? – нараспев язвила соседка. – Да в тебя только я могу влюбиться, да корова наша!

– Ах, так? Корова, говоришь? Вот я сейчас тебе задам за корову. Быстро легли! – скомандовал Танаско, и девки растянулись на широкой лавке, подставив спины.

Веники заходили сначала бережно и невесомо, едва касаясь кожи. Маня почувствовала, как волна блаженства растеклась от кончиков пальцев ног до самой макушки, дурманя голову. Затем темп стал нарастать, удары становились сильнее, и вот уже терпеть раскаленный воздух не было сил.

– Все, хватит! – сразу закричали обе и, как стрелы, выпущенные из лука, выбежали на улицу, прыгнули в прохладную реку.

– Ой! Хорошо‑то как! – мечтательно проговорила Слугава, перевернулась в воде на спину, открыв небу грудь и живот. – Может, сплаваем до кузнеца?

– Шальная баба. Чего тебе неймется‑то? – пристыдила Маня. – И муж добрый, тебя любит, и хозяйство справное.

– Муж, хозяйство… глупая ты, Маня. Дети – вот оно бабье счастье! Детей нет.

– Так может, все еще наладится?

– Наладится? – с горечью проговорила соседка. – А годы? Годы‑то уходят! Сколько еще ждать? Может, не во мне дело, а в мужике?

– Ой, Слугава, что ты задумала? Грех ведь это!

– Грех бабе без детей оставаться. Не поймешь ты это пока: молода еще. Ладно, поплыли обратно!

Они повернули к берегу, и лишь шелковистые длинные волосы потянулись за ними следом.

Слова соседки не давали покоя девушке. Она еще долго лежала в постели без сна, размышляя над превратностями судьбы. Ей одинаково было жаль и Слугаву, и Танаско, который также нравился ей, как человек, добрый и отзывчивый. Тут же мысли перескочили на красивого и статного сына кузнеца. В главном соседка была права: он никак не выходил у нее из головы. Уже в сотый раз она в подробностях вспоминала их первую встречу. Гордый и уверенный в себе всадник, покрытый дорожной пылью, на красивом сильном скакуне, преградил ей дорогу, когда она шла по воду. Нездешний облик его сильно разнился с обликом местных мужиков. Прищуренные глаза смотрели властно и дерзко. Маня сразу потерялась под этим взглядом. Вдруг откуда‑то нахлынула слабость в ногах, и юное сердечко забилось тревожно. Внутри стало пугающе пусто и сладко одновременно. Он спросил дорогу к кузне, и она показала, но предупредила, что если он хочет воспользоваться услугами кузнеца, то вряд ли ему это удастся.

Кузнец долго болел в последнее время, почти не вставал после того, как подковал норовистого жеребца. Дикое и глупое животное от страха и боли ударило его копытом в грудину. Удар был страшный. Другой, на его месте, кончился бы сразу, однако сильный и крепкий мужик выжил, но так и остался хворым. Из‑за тяжелой болезни главы дома дела шли плохо. Опоры не было. Старшего сына забрали в Орду на службу отроком, двое других сгинули еще детьми от лихорадки. Оставались две дочери, которые подрастали и уже покидали младенческий возраст «вест». Мать надрывала последние силы в старании сохранить благополучие семьи и поставить больного мужа на ноги. Как во всяком русском роду лечением в семье занималась жена. Сердобольные соседи пытались помочь, чем могли: все уважали умелость и прямодушие кузнеца, но гордая женщина отказывала им и тянула хозяйство сама.

Молодой всадник ничего не сказал, лишь глубокая складка скорби легла на чело. Он поблагодарил девушку и пришпорил коня. Раздираемая любопытством, Маня бросила ведра и побежала за ним. Она видела, как тот спешился перед воротами и уверенно, по‑хозяйски, ударил в них кулаком. Из‑за ворот сразу отозвалась собака, залилась визгливым лаем, затем девичий голос спросил:

– Кто там?

– Кузнец Добрава здесь живет?

Тяжелые ворота открылись без скрипа, и перед глазами предстала девчушка, светленькая и голубоглазая, в грязном, заношенном сарафане. Она с опаской смотрела на незнакомца.

– Тату хворает! – сказала она.

– А тебя как звать? – спросил незнакомец, ласково и белозубо улыбнулся.

– Калинка, – ответила та, продолжая пытливо разглядывать всадника огромными, в пол‑лица глазами.

– Дочка, кто там?

Из глубины двора вышла жена хозяина. Она несла кадку, пристроив ее сбоку. Она была высокая и статная. Измученное лицо хранило отпечаток былой красоты: годы и трудная жизнь брали свое. Она подошла ближе, внимательно вглядываясь в лицо путнику.

– Если ты к Добраве, то он ничем тебе помочь не сможет. Нездоровится ему.

– Да, я уже слышал.

Повисло молчание, во время которого незнакомец продолжал улыбаться, глядя на женщину. Та, в противоположность ему, оставалась серьезной и продолжала рассматривать его, не отрывая взгляда, слегка наклонив голову.

– Хотелось бы напиться, – вновь заговорил путник.

Он неуклюже потоптался, зачем‑то по переменке трогая то собственный пояс, то сбрую коня.

– Калинка, принеси братину для питья, – обратилась хозяйка к девочке. – Видно наш гость издалека к нам. Верно?