Время Сварога. Грамота

Вся нехитрая поклажа путников была приторочена к седлу. Среди вещей угадывалась сабля, замотанная в циновку, но спрятана она была таким образом, что в любой момент, при необходимости, оказывалась в руках владельца. Это был подарок персидского султана. Выполненный по специальному заказу клинок – из прочной дамасской стали – при умелом соприкосновении с другими мечами, выкованными обычным способом, перерубал их напрочь. Выверенный по весу и по руке, он служил прекрасным оружием и не раз вызволял Вохму из смертельной передряги.

– Не тебе язычнику судить, какой я человек! – возражал Олекса. – Если твой конь не возлюбил меня, значит, он – глупое животное, не различающее, где – добрый христианин, а где – поганая людина!

– Да хватит тебе ругаться. Я такой же христианин, как и ты. Просто и своих древних богов не забываю. Вот, даже крест имею.

Вохма отвернул ворот кожаной рубахи и показал маленький нательный крестик; при этом он обнажил шею, на которой темным пауком проступал круглый солнечный знак.

– Вот они бесовские отметины, – ткнул пальцем в рисунок Олекса. – Какой ты христианин с такими погаными перуновыми печатями? Да и имя у тебя соответствующее.

– Это мое родовое имя, а при крещении Борисом нарекли!

Говоря так, Вохма припомнил еще парочку имен – прозвищ, которыми его называли в разных частях империи на разных языках. Сабит – еще одно имя на тюркском – означало «непоколебимый». Получил он его в Орде, в одном из походов, после того, как сдержал атаку восставших бродников малым числом, до прихода основных сил. Другими – он пользовался редко, и они постепенно стирались из памяти. Порой трудно было представить, что все имена принадлежали одному человеку. Зачастую случалось так, что имена начинали жить своей собственной жизнью; и связать их, потом, с одной и той же личностью было не просто, а через одно – два поколения и вовсе невозможно. Так скупа людская память и скоротечна жизнь.

– Когда это тебя крестить успели? – спрашивал Олекса, недоверчиво поглядывая на Вохму. – Ты – в Орде постоянно. А вы там – все язычники.

– Сразу видно, далекий ты от правды человек. Жил себе на околотке и света божьего не видел. Я – в Орде с десяти лет. Отроком забрали вместе с Иваном, сыном князя Михайлы Тверского. Дань кровью называется. И если ты не ведаешь, то служу я десятником у княжича, – всем воинским наукам обучен, в походах дальних бывал, даже до Великой Стены хаживал. И крестили меня в детстве. А ты, червь книжный, про то не ведаешь по глупости своей церковной. И если бы не его поручение, болтался бы ты под хвостом моего коня, привязанным за шею!

Видно было, что Вохма специально подначивал Олексу и, зная свою силу, мог насмехаться над тщедушным схимником. Монах даже не пытался приструнить наглеца. За долгие месяцы пути он научился понимать своего телохранителя, понимал, что тому скучно в дороге и цепляется он беззлобно, исключительно для того, чтобы занять чем‑то свою деятельную натуру.

– Вы, казаки – ордынцы, только и можете убивать и мучить простых людей. Вам придать смерти человека, ровно рукавицу скинуть, – продолжал Олекса.

– Ты слишком скор в суждениях, монах. Мы, разве аланы какие? Мы не шьем попону для коней из человеческой кожи.

Упоминая об аланах, Вохма имел в виду луговых славян. Слухи об их жестокости давно покинули пределы империи. Тех, кто умирал от старости, они считали глупцами и бездельниками. Славен у них был тот, кого убивали на войне. В плен они не брали, а отрезали голову поверженному неприятелю, сдирали с него кожу и покрывали ею своих коней. Поклонялись они только богу войны: вонзали меч в землю и молились ему, как покровителю тех мест, где довелось сражаться. Жены и дети у них были общими. Воспитанием детей занималось все племя. От такого количества связей рождалось многочисленное потомство, сильное и красивое. Прекрасные наездники и бесстрашные воины; они с легкостью покоряли врагов от Меотийского моря и Кемерийского горла до Мидийского царства, и дальше – до Черной земли. Поговаривали, что там они основали царскую династию.

– Наш господь Христос заповедовал не убивать. Жизнь человеческая – самая великая ценность на земле! – говорил монах, старательно обходя рытвины на дороге.

– Да чего в ней ценного‑то? Трусливое животное твой человек, – не унимался Вохма, – каждый хорохорится друг перед другом, а стоит хорошенько прижать – жижа и вонь останется!

Ордынец, довольный собой, ударил по голенищу сапога плетью, зажатой в правой руке, и притопнул ногой, крепко впечатывая каблук в землю.

– Через нее бог желает достучаться до бессмертных душ людских, – продолжал поучать Олекса. – Жизнь коротка, и нужно ею распорядиться с толком: приблизиться к богу, служить ему. И будет тебе царствие небесное!

– Где оно царствие твое? Видел я разные царства. Везде все одно: богатые жируют, а бедные дохнут от голода. И в царстве Иерусалимском одно, хотя святым местом прозывают.

– Ты и там бывал? – монах, удивленный, не без зависти посмотрел на спутника.

– Да, бывал с посольством ханским, в столице Царь – Городе. Года уж два как назад.

– И гроб господний видел? – глаза схимника заблестели.

– А то, конечно! – сказал Вохма равнодушно, как само собой разумеющееся.

Монах замолчал. Было видно, как эмоции переполняют его. Едва справившись с волнением, он продолжил:

– Глупый ты человек. Тебе такое счастье выпало. Я бы всю жизнь отдал, чтобы хоть раз прикоснуться к могиле господа нашего!

Олекса перекрестился.

– Хм. Недорого же ты ценишь свою жизнь. Что до меня, то кусок надгробья столько не стоит. Да и ничего там особенного нет: камень и все, – покосился на него молодец.

– Ты скоморох с крестом на шее. Тебе никогда не понять чувств истинно верующего. Душа твоя блуждает во тьме в поисках света! – Олекса негодовал.

Ему поначалу нравился разговор. Вести божественные беседы, хоть бы и с таким далеким от теологии человеком, как Вохма, было приятно. Но всегда бесшабашная язвительность того и явное неуважение к личности верующего христианина рождало в нем противоположное смирению чувство, которое он всячески гнал от себя, стараясь не поддаваться на искушение послужить бесам.

– А твоя не блуждает? Уже все нашла? – казак усмехнулся. – Да ты так же далек от истины, как мой конь от твоих бредней. Можешь рассказать о душе? Или, по‑твоему, душа – это ярлык на небесное царство? И ты так боишься туда не попасть, что готов быстрее, пока не нагрешил, променять свою жизнь на кусок гранитной плиты?

– Душа – это частица божественного света. Она испорчена. Жизнь мне дана исправить ее. Но когда я умру, моя душа сольется с этим светом, и я попаду в рай. Здесь, на этой земле, я должен страдать, ибо даны два пути познания всевышнего: через любовь и через страдания.

– Так познай через любовь, зачем страдать? Найди себе бабу и люби ее хоть целые сутки напролет!

– Дурак ты, Вохма! Не о плотской любви я говорю, о духовной!

– И что это за любовь такая? Как про нее узнать?