Время Сварога. Грамота

Крепкая женщина лет тридцати слетела вниз откуда‑то сверху, одна подхватила бревно за толстый конец и легко забросила его на конвейер, чем привела «армейскую элиту» в ступор.

– Это что, фокус такой, да?

Руслан обалдело смотрел на женщину, глаза у него горели, нос с горбинкой раздувался, как у доброго скакуна. Было видно, что он уже раздел ее взглядом.

– Какой там фокус, привычка!

Женщина игриво разогнулась, выставила вперед грудь и отвела в сторону ногу, демонстрируя крутое бедро. Руслан аж задохнулся. Кавказская кровь забурлила и готова была прорваться фонтаном.

– А имя у такой красавицы есть?

– Конечно, а вам зачем? – продолжала кокетничать женщина.

– Жениться хочу.

– А я замужем.

– И кто у нас муж?

– Зек у нее муж! Ты, Лизка, давай не смущай молодежь, не мешай работать! – послышался голос директора лесопилки.

Он появился тоже неожиданно, словно материализовался из воздуха. Он был единственный мужчина на этом производстве и, видимо, обладал особым авторитетом, потому как Лиза прекратила улыбаться и сразу отошла в сторону.

Странной особенностью этой местности было то, что все тяжелые работы или, вернее, практически все работы выполняли женщины. Мужики либо занимали руководящие должности, либо охотились и рыбачили, либо пили горькую, либо сидели. Время словно замерло здесь и вернуло послевоенный период, когда дефицит мужских рук чувствовался во всем: в покосившихся заборах, старых крышах и сараях, на личных подворьях, в раздолбанных дорогах и тротуарах. Как и всегда на Руси в период лихолетья основная тяжесть проблем ложилась на женские плечи, так и здесь, в отдельно взятой деревне, правила жизни оставались неизменными.

Вечером, уставшая от работы, после плотного ужина, бригада завалилась на отдых. Ноги и руки отрывались, спины ныли так, будто по ним проехали трактором. Не было только Руслана. Он появился утром. Лицо выражало высшую степень удовлетворения от проведенной ночи.

– Женщина – огонь! – выставляя большой палец, констатировал он. – Весь вечер уламывал. Зато потом… и тебе баня и парилка с веничком. А уж в постели – вообще молчу!

– У вас на Кавказе тоже бани есть?

– Таких нет.

– А женщины такие есть?

– Нет.

– Ну, так женись.

– Не могу, дома невеста ждет. Родня не поймет!

Весь последующий день прошел, как и предыдущий, под лозунгом: бери больше, бросай дальше, пока летит – отдыхай. Лизка крутилась рядом, переглядывалась с Русланом. Тот улыбался, подмигивал, но не подходил, храня конспирацию. За ужином в столовой моего слуха коснулась фраза, брошенная поварихой:

– Вон тот, черненький! Это он! Совсем стыд потеряли! Теперь наши мужики им устроят!

О чем шла речь, догадаться было нетрудно. Интуитивно я ожидал нечто подобное, но не был готов к такому стремительному развитию событий. В душе зародилась тревога, а по мере того, как наша бригада подходила к дому, она только усилилась.

На площади толпились деревенские мужики. Их сначала было немного, но с каждой минутой их становилось больше; казалось, вся деревня от мала до велика высыпала на центральную площадь. Молодые парни и сорокалетние мужики – вооруженные, кто цепями от капканов, кто монтировками – пришли нас убивать. Едва мы зашли в дом, как площадь загудела.

– Где этот чурка, а ну, выходи!

– Выходи, гаденыш, поговорим! Нехрен наших баб портить!

Бледный от страха Руслан залез под кровать.

– Братцы, не выдавайте! Они ведь забьют меня до смерти! – орал он оттуда.

– Что, пехота, страшно? Раньше надо было думать!

Прошло несколько напряженных минут, которые растянулись в томительную бесконечность. Мужики не собирались расходиться, а наоборот, подогревая друг друга угрозами в наш адрес, или, точнее сказать, в адрес Руслана, требовали крови.

– Что будем делать? – спросил я, не отрывая взгляда от улицы.

– Может, надо милицию позвать? – предложил кто‑то.

– Где ты видел здесь милицию? Тут, наверное, один участковый на весь район!

– Ну, тогда главу администрации! Он‑то уж сможет успокоить своих…!

– Чем успокоить, задницу свою подставить?

– Эй, Руслик, вылезай, поговори с народом! Расскажи им, какой ты несчастный, авось тронешь их ранимые сердца!

Но Руслан не подавал признаков жизни. Гробовая тишина под кроватью была ответом.

– Слушайте, парни, а почему они не вломились к нам? Что им мешает положить нас здесь?

В самом деле, ничего не мешало мужикам войти в дом – хлипкие запоры не смогли бы их удержать – но почему‑то они ограничивались только криками с улицы. Что это? Необъяснимая деревенская вежливость или немецкое уважение к чужому жилищу? Что заставляло их оставаться снаружи?

– Воспитанная немчура, блин!

– Мы немцев били и бить будем! Пусть знают – русские не сдаются! – заорал кто‑то в патриотическом порыве.

– Ты еще скажи, что будем стоять до последней капли крови.

– А может, ничего нам не сделают? Так, попугать пришли?

– Давай, Игорек, ты у нас сержант. Тебе и разруливать.

– Да, Игорь, тебе они ничего не сделают. Ты не Руслан. Ты не виноват.

Вот и случился этот самый момент истины. Помощи ждать было неоткуда. С другой стороны, учитывая, что терпение местных жителей было вовсе не безграничным и отсидеться в ожидании благополучного исхода не представлялось возможным – нужно было принимать решение.

– Ладно, попробую. В случае чего пишите письма на родину.

С замиранием сердца я вышел на площадь. Суровые и нетрезвые лица встретили меня мрачно. Они с интересом разглядывали смельчака, пока, наконец, кто‑то не выкрикнул:

– Это не он, это другой!

– Где чурка? Чурку давай!

– Тихо, мужики! Чего бузим? – стараясь придать голосу как можно больше твердости, начал я.

– Ты кто, командир? – понеслось из толпы.