1924 год. Старовер
– Пошли отсюда. Еще приведут солдат…
– Смеешься? – скривился в усмешке парень. – Не пойдут они в лес. Забоятся.
– Лес для жизни человеку Господом предназначен. Чего в лесу бояться? – я сделал удивленное лицо, потом словно вспомнил, нахмурился. – Твоя правда. Совсем забыл про человека, он самый страшный зверь, как для себя, так и для других людей.
Теперь Федька смотрел на меня удивленно, явно не понимая, к чему это было сказано, но уточнять смысл сказанного не стал, спросил:
– Ты чего побежал?
– Не хочу обратно в тюрьму.
– Понятно. А как дальше жить думаешь?
– В большой мир пойду, искать свое место в жизни.
– Хм. Умно говоришь, сразу и не понять. Я о другом. Ты на себя посмотри. Сущий скелет, ребра торчат, да и одежа на тебе… Ладно, чего об этом толковать, скажу только одно: я, Иван, добро помню.
Немного отдохнув, мы поднялись с земли и неторопливо пошли, если я правильно понимал, огибая полустанок и село по большой дуге. На месте нашего отдыха остались, зарытые в землю, клочки записки, врученные мне Макаром Коноплей.
Глава 3
Хозяин принес нам в подвал кувшин с водой, бутылку самогонки, кружки, еду и пару свечей.
– Благодарствую, дядька Никифор, – поблагодарил его Оглобля. – Ты только Кольку…
– Убежал уже, – с этими словами люк захлопнулся.
Мой напарник по бегству зажег свечи, потом на перевернутом деревянном ящике организовал обеденный стол. Нарезал сало, лук, хлеб, потом достал из чугунка картошку. При виде еды у меня рот сразу наполнился слюной.
– Еще теплая. Бери.
В ответ я мог только кивнуть головой, так как уже жевал кусок хлеба с копченым салом и одновременно чистил вареное яйцо. Федька посолил крупную картофелину и откусил сразу половину, потом забросил в рот ломтик сала и хлеба. Несколько минут стояла тишина, мы жадно ели.
– Будешь? – кивнул он на бутыль самогона, стоящую на полу.
Я отрицательно покачал головой, продолжая есть. Федька пожал плечами (типа, как хочешь), и плеснул себе в алюминиевую кружку. Выпил. Сморщился.
– Ух, зараза! – и захрустел луком.
Снова налил, но пить не стал, а вместо этого крупно посолил уже очищенное яйцо и стал жевать вместе с хлебом. Какое‑то время ел, потом неожиданно за метил:
– А ловко ты с краснопузыми справился. Одного в рыло, а на другого мужика толкнул. Как у тебя так ловко вышло?
Я пожал плечами, не переставая жевать.
– В тюрьме научился драться?
– Жизнь научила, – тихо сказал я.
Федька насмешливо хмыкнул, опрокинул в рот содержимое кружки, потом заел салом с луком.
– Из какого скита будешь, старовер?
– Нашего скита больше нет, а значит, и названия нет.
– Чего так?
– Сожгли скит, а людей побили.
– Красные сволочи, даже божьих людей не пожалели. Эх, да что тут говорить! Всю жизню нашу наизнанку вывернули!
Он снова налил в кружку самогонки, выпил, после чего стал жадно есть. На словах вроде проявил сочувствие, вот только ни в глазах, ни в голосе у него даже намека на чувство не было. Федька снова налил самогон в свою кружку. Выпил, крякнул.
– Эх! Хорошо пошла, – и от удовольствия даже замотал головой. – До самой души продрала.
Видно, взял его самогон, так как настороженность из глаз бандита исчезла, и чувствовалось, что он расслабился.
– Сало хорошее, желтое и душистое. Чуешь, духовитое, с травками. Сразу видно, что хозяин делал, от души, – он закинул в рот ломтик сала, хрустнул луковицей, прожевав, продолжил. – Эх! Сейчас бы расстегайчику, да чтоб дымился еще, с визигой или черными грибами, да кабанятинки копченой. От селянки домашней тоже бы не отказался. Накрошить туда копченостей да хлебную корку чесноком намазать. А дух какой от нее несет – не передать!
Я налил себе воды из кувшина. Перекрестил свой стакан, выпил, тем самым снова привлек внимание подвыпившего Оглобли:
– Ты, старовер, как тут, у нас, оказался?
– Из леса вышел, раненый. С рысью пересеклись наши пути‑дорожки. Когтями посекла, да я еще к этой беде ногу вывихнул. С трудом выполз к железной дороге, а там добрые люди подобрали, не дали умереть. Пролежал какое‑то время в больнице, только на ноги стал, как пришли милиционеры и сказали, что я беглый и забрали с собой.
– Слышал я от Семки, что ты… вроде как контра. Правда это?
– Вот у своего Семки и спрашивай, – буркнул я.
– Не мой он. А так да, наш он, из села, только в милицию подался. Он еще сказал…
– Не суди и не судим будешь, – перебил я Оглоблю. – Грех мой неизбывен, зато и отвечу перед Господом.
– Вот не надо мне этого! Семка еще сказал, что ты в побег не один ушел. Куды остальных девал? – с наглым и тупым любопытством продолжал давить на меня опьяневший Федор.
– Они леса совсем не знали, вот и не выжили.
– Правильно! Мне еще батька с малолетства талдычил: выживает сильный! Или ты, или тебя. Считай, ты благое дело сделал.
– Нельзя так говорить. Грех это большой – лишать жизни человека.
– Ерунду мелешь, Ванька! Ты вон в лесу жил и слыхом не слыхивал, что в Рассее творилось. Белые генералы с красными комиссарами задрались. Кучу людишек положили, а ты жалеешь каких‑то душегубов.
– Какие‑никакие, а они люди, Федор. Любая человеческая душа – она божья.
– Божья! Бог! А кто его видел?! Вон в народе уже говорят, что нет никакого бога! Что это один обман!
– Не хочу слушать эту ересь бесовскую! Все, я спать ложусь.
Хозяин разбудил нас на рассвете, только светать начало. Вышли во двор, где нас уже ждал курносый парнишка, лет пятнадцати.
– Санек, здорово, – поздоровался с ним бандит. – Как батька?
– Все хорошо. Этот с тобой? – подросток кивнул на меня.
