Акула пера в СССР
– У меня есть коржики «дамские пальчики», – сунул Женя руку в свою сумку. – Папа испек.
Он уселся на табурет, налил себе кофе, а мы попробовали коржики.
– Пальчики оближешь, – сказал Даня.
Нам со Стариковым оставалось только закатить глаза – ох и шутник! По коридору строго зацокали каблучки, и мы переглянулись: это совершенно точно была Езерская. Арина Петровна зашла на кухню и воззрилась на нас, нахмурив бровки:
– Доброго утра! Белозор, вернулся? Зайдешь – расскажешь, что принес с задания.
– Ариночка Петровночка! – сказал я. – Садись, кофею выпей. Вот, возьми мою чашку, я еще из нее ни глоточка не сделал. А я нового сварю, и заодно всем расскажу, что за дичь со мной происходила… И мысли в кучку соберу, перед тем как разворот писать.
– Как разворот? – удивилась ответственный секретарь. – Ты про оленей собрался тысячу строк наваять? Губозакаточную машинку выдать? Только со склада привезли партию…
– Губозакаточную не надо, а вот печатную – это я только за! – Вот тут я увидел три пары круглых глаз и понял, что прокололся.
Белозор очень долго привыкал к компьютеру, долбил клавиатуру одним пальцем и ничего кроме простейших функций Ворда не освоил. Видимо, так же дело обстояло и с машинками. Почерк у Викторовича был каллиграфический, и он наверняка отдавал рукописные статьи наборщице Фаечке. И вдруг просит печатную машинку!
Насыпая Данин кофе щедрой рукой в сотейник, я вспомнил про Штирлица, который знал, что лучше всего запоминается последняя фраза, и потому тут же зашел с козырей:
– Мы со Стельмахом поймали банду браконьеров! И Привалов разрешил сделать про это разворот!
Даня поперхнулся кофе, Женёк принялся стучать его по спине, а Арина Петровна вздохнула и покачала головой.
– В общем, мы поехали фотографировать стадо оленей, которое завезли к нам из Беловежской пущи, и наткнулись на какого‑то типа, Чорбу – он чуть Стельмаха не пристрелил…
К концу моего рассказа на кухне собралось полредакции. Их недоумение было понятно – Белозор считался парнем нудным, кропотливым, флегматичным. А тут в него будто вселился кто‑то – экспрессия так и прет, жесты размашистые, рассказ эмоциональный, в лицах… Когда я закончил, Женёк Стариков зааплодировал:
– Тебе, Гера, к нам в Народный театр надо. Ты, оказывается, талант!
– Мне не надо в театр. Мне нужно материал писать, – сказал я и пошел к себе в кабинет.
На столе стоял маленький Ильич и укоризненно на меня хмурился. Действительно – что‑то я, кажется, перегнул палку сегодня. Мало ли что они подумают? С другой стороны, у меня была отличная отговорка. Гера только‑только приехал из длительной поездки в Москву, потом вот жизнью рисковал… Может, у него в башке что‑то переклинить или нет? Может, еще как.
Я честно попробовал писать от руки. Но пользоваться чернильной перьевой ручкой мне раньше не доводилось, да и вместо каллиграфического белозоровского шрифта получались мои родные каракули. Черт его знает, как это работало. А если нужно будет расписаться, я что буду делать? Эта мысль заставила меня полезть за паспортом, и я тут же, на листке бумаги принялся старательно копировать подпись – благо с этим было проще. Викторович просто писал свою фамилию – практически печатными буквами, и загогулисто ее подчеркивал. В основном я тренировал эту загогулину.
Вдруг дверь в кабинет с грохотом отворилась, и появились аппетитные ягодицы Арины Петровны, затянутые в узкую строгую юбку. И кто сказал, что в СССР одеваться не умели? Явно – было бы желание!
– Гера! Чего сидишь? Помоги! – прошипела девушка, которая пятилась задом, явно удерживая в руках что‑то тяжелое.
Я вскочил и кинулся отбирать у нее древнего вида печатную машинку.
– Гордись! – сказала она. – Хотели в музей редакции ставить. Ундервуд! Довоенный еще!
– Ух ты! – сказал я. – Буду осваивать. Арина свет Петровна, проси у меня что хошь, так и знай – я твой должник.
Ответственный секретарь как‑то безответственно смерила меня с ног до головы оценивающим взглядом.
– А что? Ты мне подойдешь… Гляди, только не испугайся в последний момент!
– Не испугаюсь. Приказывай, а я слушаюсь и повинуюсь.
Езерская совершенно по‑злодейски улыбнулась, и я понял, что месть ее будет страшна и ужасна.
– Мы еще картошку не посадили. Муж на северах, отец в одиночку не может… Нужно навоз по огороду разбросать, потом конь перепашет. Так что суббота у тебя занята, так и знай.
О женщины! Коварство ваше имя! И муж у нее, оказывается, есть! Какого черта Гера про это не вспоминал и почему это она кольцо не носит? С другой стороны, я что, имел на нее виды? Мутить с коллегой – это моветон и чревато. А потому – морду кирпичом:
– Ариночка Петровночка, предупреждаю сразу – я работаю за еду. А ем я очень много!
– Вызов принят, – сказала Арина Петровна. – Значит, в восемь утра, улица Первомайская, дом пятнадцать, в рабочей одежде, суббота.
– А суббота у нас…
– Послезавтра. Возьми у Фаечки ленту для машинки, если что, она тебе поможет разобраться…
А мне не нужно было помогать. У меня у деда нечто подобное стояло, так что с этими механическими монстрами я был знаком довольно хорошо. Самое главное – раскладка клавиатуры почти не отличалась от компьютерной клавиатуры, разве что буквы «ц» и «э» располагались черт‑те где, но к этому можно было привыкнуть.
Мне понадобилось что‑то около четверти часа, чтобы настроить и подкрутить и смазать этого зверя, по имени «Ундервуд», а потом я заправил в него два листа и копирку и с упоением принялся долбить по клавишам. Кажется, в качестве реакции на мои потуги изобразить дятла в кабинет заглядывали все, кто шел в туалет или на кухню, но мне было наплевать. В такие минуты отвлечь от работы меня было можно, только огрев по башке чем‑то тяжелым.
* * *
Начинать с самого скучного – такое было правило. На сей раз скучного у меня не было, но перед тем, как сесть за написание разворота о браконьерской эпопее, я сделал заметку про оленей и три материала – о Стельмахе, Бышике и Пинчуке, героических егерях. Они получились не просто любителями поразвлекаться на охоте и пострелять по живым мишеням, а рачительными хозяевами, стражами леса и вообще – большими умницами.
– Гера! – сказал шеф, когда я принес ему первую партию макулатуры, покрытой машинописным текстом. – Я вас не узнаю. Кажется, Москва вас здорово поменяла.
– Переходный возраст начался, – пожал плечами я.
А что я должен был ему сказать?
– Это когда тридцатник на носу? – недоверчиво блеснул очками товарищ Рубан.
– Мы, Белозоры, поздние, Сергей Игоревич, – и поскорее сбежал, чтобы он еще чего‑нибудь не спросил.
