Багровый горизонт

Мда. Надеяться на мирные переговоры, наверно, глупо – с таким‑то багажом смертей за плечами. И пусть я был не в курсе, что собирался сделать Коул, все равно на сердце тяжесть. Я был рядом, когда он кинул гранату. Я не попытался помешать.

«Я же не знал!»

Чуть дальше от парапета обнаруживается скамейка, и я буквально падаю на нее, чувствуя опустошенность и усталость. Внизу кричат, ругаются, обещают смерть от миллиона разных причин… а у меня сил хватает только на то, чтобы сидеть и рефлексировать. Щеку Джиму только оцарапало метким броском, так что он довольно быстро приходит в себя и начинает расхаживать по крыше, нервно заламывая руки и причитая.

Какой у нас выбор, если мы хотим выжить и понять, что вообще происходит? Только путь вперед. Возможно, там тоже опасно, но сидеть и ждать расправы – глупо.

Вот только встать не получается: тело словно перестает слушаться, и я могу только тупо смотреть в облачное ночное небо. Пока в сознание не врывается визгливый голос Джима:

– Эй! Ты меня вообще слышишь?

– Тебя очень трудно не расслышать, Джим, – устало выдыхаю я и поднимаюсь. Подавляю тяжкий вздох: это ничем не поможет. – Пошли.

 

II. Адриан

– Ну слава богу! – выдыхает кто‑то с огромным облегчением и дрожью в голосе.

– Крепкая у тебя голова, парень.

– Не так уж уверен в этом, – бормочу я. – Джим?

– Я в порядке, – отзывается он, помогая мне подняться на ноги. Меня терзает ощущение, что что‑то здесь не так. Оглядываюсь, но разглядеть что‑либо не так‑то легко.

С трудом удерживаюсь, чтобы не вздрогнуть, когда луч фонарика освещает сначала валяющийся в луже крови труп психа со свернутой шеей, а потом – прислонившегося к стене человека, который стоит, скрестив руки и выглядя таким бессовестно‑спокойным, что аж завидно становится.

– Tienes cojones, – одобрительно отмечает он, отлепляясь от стены и делая шаг вперед. Коул Вальенте протягивает мне руку так, словно мы не были противниками полчаса назад. – Так и быть, я расскажу все, что знаю об этой заварушке. Гарантирую: тебе понравится.

– Hijo de puta, – отвечаю я, а потом жму ему руку.

Совершенно точно нам еще много чего есть что сказать друг другу. Но это может подождать. Пусть даже я наивный дурак, которого жизнь ничему не учит.

Самый главный урок этой жизни – помнить, кому ты должен.

 

2.1

Говорить, что в отделении психиатрии тихо и спокойно – это, конечно, странно. Но только в нормальные времена. А сейчас это даже радует: идешь себе по коридорам и буквально погружаешься в вязкую тишину, которой веет от каждой двери и даже от стен.

Никогда бы не подумал, что холодный металл пистолета в руке способен так успокаивать. Хотя и не вижу никакой явной угрозы. Ключевое слово – «явной». Потому что в таком месте не может быть спокойно на душе. Вон Джим – тот в своем репертуаре: тихо паникует и чуть ли ногти не грызет, посекундно оглядывается и собственной тени шугается (я не упускаю возможности проверить это, за что едва не получаю монтировкой по дурной голове).

Начинаю проникаться мрачной атмосферой психблока, и впервые в жизни понимаю, что это за место такое. Спасибо, Скартум, за новые знания. Я бы и без них прекрасно обошелся, впрочем. Мазохизмом никогда не страдал, «стеклом» не зачитывался…

– У нас даже нет карты, – шепот Джима вклинивается в тягучие размышления, заставляя вздрогнуть и шепотом же выругаться. – Куда мы вообще идем?

– Назад пути нет, – изрекаю я великую истину. – Дверь заблокирована, это должно их задержать.

– А что мешает им встретить нас у входа в этот блок? – Джим, кажется, не постесняется устроить маленькую истерику. Только этого мне не хватало. – Вот будь я на их месте…

– Вот иди и будь, если так рвешься, – не выдерживаю и повышаю голос. Джим как‑то моментально съеживается, и мне становится стыдно. – Извини, я тоже немного нервничаю.

Джим отвечает рваным вздохом и понуро кивает. Да, парень, мне тоже не по себе от всего этого бардака, я прекрасно тебя понимаю. Но все, что в моих силах – это продолжать идти вперед. В конце всегда находятся ответы.

Наглухо закрытые двери с узкими окошечками провожают нас, недобро смотрят в спину, и от этого хочется стать очень‑очень маленьким и незаметным. Назло холодным мурашкам расправляю плечи и шагаю дальше. Джим не отстает ни на шаг, и я замечаю, что он старается идти точно за мной: ни на сантиметр не приближаться к дверям.

Тишина давит на нервы, темнота обволакивает. Ощущение полного одиночества. Никогда такого раньше не чувствовал – и не хочу.

– Куда все подевались? – шепот Джима разрезает мрак, и парень сам пугается этого, замолкает. Я пожимаю плечами:

– Возможно, никуда?

– Не… не надо, – Джим слишком поздно спохватывается – я уже подхожу к одной из дверей и беззвучно сдвигаю в сторону панель окошечка. За спиной слышу сдавленный выдох.

Ну конечно, внутри ни хрена не видно: ни окна, ни света.

– Только не вздумай…

Поздно, Джим. Я уже.

В палате на одного гостя обнаруживаются аж двое: один лежит на полу, раскинув ноги и руки и тупо уставившись в потолок пустыми глазами. Луч света падает в красное пятно, роршаховской кляксой разлитое под телом, отражается от стали воткнутого в грудь санитара скальпеля… а потом от безумных глаз, вдруг занимающих весь мир перед моими глазами.

Джим с визгом отшатывается, задевает мой локоть – и тем самым спасает: вторым скальпелем безумец рассекает воздух перед моим лицом, демонстрируя нереальную скорость. Неудача вырывает у него тихий горловой рык, от которого по спине тут же начинают скатываться мерзкие мурашки.

– Стреляй! – хрипит Джим, почему‑то оказавшийся на полу – прямо под дверью напротив. Я матерюсь сквозь зубы, замечая такой же скальпель в руке второго пациента, осознавая, что уговоры тут бессмысленны…

…с такими не ведут переговоров.

…И стреляю в первого безумца, готового метнуть скальпель в Джима. Звук выстрела разрывает почти полную тишину, пуля попадает в лоб противнику, и тот отшатывается.