Чаша Ваала

У входа он резко остановился, охваченный необычным чувством одиночества. Огромное помещение без крыши, в котором он стоял, было еще более одиноким и пустынным, чем сама пустыня снаружи. Когда‑то это был заполненный людьми двор царей, теперь это могила Времени и Обитель Пустоты. Покрытое пылью возвышение в конце зала стало троном смерти, победительницы всего. Прошли века с тех пор, как безжизненные пески этого мрачного уничтожителя погребли то, что когда‑то было большим оазисом, и с приходом пустыни надменные правители оазиса и их народ исчезли.

Исчезла вся жизнь – но не записи о ней. Каждый большой храм и дворец – это книга о прошлом, полная историй, рассказов и иллюстраций. Когда взгляд О’Брайена упал на ближайшую стену, американец, охваченный возбуждением, забыл и об одиночестве, и о благоговении. Колонны, стенные панели, антаблементы – все было покрыто выгравированными надписями и изображениями богов и людей, птиц, и животных, и демонов.

Это не один том, а целая археологическая библиотека, которую с помощью объектива своего фотоаппарата он отвезет Сирингу. О’Брайен улыбнулся и начал систематически фотографировать все различимые надписи в большом зале.

Солнце поднималось к середине неба, жара становилась сильней, но почему‑то она переносилась легче, чем удушливый зной Адена. О’Брайен продолжал работать, быстро делая один снимок за другим. Надписи сделаны на протосабейском алфавите, и он развлекался, отгадывая значение отдельного слова или фразу. Наконец один фрагмент надписи заставил его остановиться и задуматься.

– Богине, – прочел он. – Нет, жрице… богине‑жрице из Ад… из Бени Ада… жилища… Чаши Ваала, Ирема.

Он попытался смягчить пересохшие губы.

– Коротко и точно. Богиня‑жрица. Когда Сиринг услышит об этой богине‑жрице…

Он замолчал и стоял, глядя на те места надписи, где были слова Бени Ад и Ирем. Он вспомнил арабскую легенду о Саде Ирема, посаженном в пустыне Шеддадом, сыном Ада. Сад соперничал с раем, и поэтому Аллах наказал Шеддада за надменность, уничтожив его и весь его народ страшным самумом.

Древняя надпись на стене дворца в пустыне свидетельствовала о том, что у легенды было реальное основание. Здесь, среди лишенных жизни песков, когда – то был зеленый оазис. А в каком‑то природном углублении, известном как Чаша Ваала, возможно, еще глубже в пустыне, когда‑то цвел еще более плодородный оазис, который назывался Ирем.

Все еще думая о необычной ссылке в старинной надписи на богиню‑жрицу и затерянный легендарный сад, О’Брайен возобновил фотографирование. Существуют и другие большие развалины, которые нужно исследовать и сфотографировать, и он работал с удвоенной энергией.

Однако к полудню жара, пыль и крайняя сухость заставили его сделать перерыв и пойти за водой. Недалеко находилась большая трещина в восточной стене, и он начал подниматься по груде песка, наметенного через отверстие. Он собирался обогнуть юго‑восточный угол развалин, но, когда он выбирался из трещины, знойное спокойствие пустынного полудня нарушилось сильным порывом воздуха. Это был жаркий, как из печи, порыв ветра, который мог бы прилететь с песчаных валов на северо‑востоке, если бы их красные вершины были раскаленной вулканической лавой.

Мгновение спустя О’Брайен услышал далекий гул. Он посмотрел на северо‑восток и увидел гигантскую массу пыльных коричневых облаков, которые быстро катились на него с горизонта. Одного взгляда было достаточно. Он повернулся и побежал за угол так быстро, как мог по наклонному песку. Ему необходима была максимальная скорость. Прежде чем он добежал до угла, гул перешел в далекий рев, и беглый взгляд назад показал ему яростную тучу, страшной угрозой накрывшую и землю, и небо за ним.

О’Брайен миновал южную стену дворца; он бежал, как никогда раньше. Страх укрепил его мышцы, и даже вязкий песок его не задерживал. Он добежал до самолета и забрался в кабину, когда солнце исчезло, сменившись тусклым красным свечением. Он скорчился в каюте и накрылся с головой большим бедуинским плащом. И в то же мгновением самум ударил по дворцу с громовым ревом, словно с неба на добычу опустился гигантский ифрит.

Если бы самолет находился в открытой пустыне, его тут же швырнуло бы в небо, разбило бы на куски и снова бросило вниз, в пене и брызгах движущегося песка. Даже под прикрытием высокой дворцовой стены порывы ветра, несущиеся над развалинами и вокруг них, раскачивали и наклоняли машину.

Но гораздо хуже были страшная жара и пыль. Уже и так страдающему от жажды О’Брайену стало еще хуже от ужасающего сухого жара и почти неощутимой пыли, которая пробивалась сквозь толстую ткань из верблюжьей шерсти. Казалось, удары воющего демона самума не могут разрушить самолет, но могут задушить человека яростно горячим, полным пыли дыханием.

Ноздри, рот и горло пересохли и покрылись коркой. Язык начал разбухать. Пыль забивалась в легкие. Он задыхался. И как ни старался, казалось, но может набрать воздух в легкие. Он опустился еще ниже и прижался к фюзеляжу. Потом все потемнело.

 

2. В неизвестное

 

Погруженный в полную темноту, О’Брайен вначале почувствовал постукивание по голове. Он смутно услышал приглушенный крик. Постукивание повторилось. Затем бедуинский плащ над головой начали дергать. О’Брайен понял, что кто‑то пытается привести его в чувство. Воющий рев самума прекратился. Ураган из песка и пыли прошел.

Нащупав пальцами край плаща, он стащил его с головы. И услышал резкий крик и хлопанье крыльями. Все еще ошеломленный, он осмотрелся. Большая часть пыли из воздуха уже осела. О’Брайен набрал полную грудь оживляющего воздуха, и его зрение начало проясняться. У левого крыла самолета сидел большой сокол. Его кривой клюв был раскрыт, птица словно угрожала ему.

Американец осторожно извлек пистолет и направил его на необычного гостя. Птица не пыталась ни улететь, ни напасть. О’Брайен опустил пистолет. Неужели сокола застал самум, и, как и пилот, он укрылся под защитой дворца, а потом своими криками и дерганьем привел в себя и спас его от удушья? Несомненно, это ученый сокол, с котором охотились арабские принцы.

Неожиданно пришло осознание, что он умирает от жажды. О’Брайен положил пистолет, рывком распахнул шкафчик и достал фляжку. Хоть и теплая, вода чудесным образом оживила его. Он промыл пыльный рот и горло и напился.

Когда фляжка наполовину опустела, он остановился и налил немного воды в крышку. Сокол тут же прыгнул ему на левую руку. Он вытянул пыльную, с взъерошенными перьями шею и погрузил кривой клюв в воду.

Первым побуждением О’Брайена, когда птица прыгнула ему на руку, было отбросить ее, но тут он увидел у нее на ноге металлическое кольцо. Присмотревшись внимательней, он понял, что кольцо из тонкого медного листа и покрыто вырезанными по металлу знаками. Он очень осторожно достал свой носовой платок. И когда сокол перестал пить и распрямил шею, О’Брайен накинул платок ему на голову. Птица не делала попыток вырваться или сбросить покров. О’Брайен посадил ее на крыло самолета и завязал платок на шее. Птица спокойно отдыхала.

Очень просто оказалось снять кольцо с лапки. О’Брайен распрямил металлический лист и наклонился, разглядывая надпись. Он ожидал увидеть современное арабское письмо. К его изумлению, первый же взгляд показал, что эти знаки очень похожи на древние надписи в разрушенном дворце. Ошибки быть не могло. Хоть надпись сделана полукурсивом, она не только напоминает письменность во дворце – это та же самая письменность!