Эуштинская осень

Голова его пульсировала. Как же так? Неужто во имя установления своей власти этот человек способен загубить всех, чьи предки веками составляли основу большой страны? Да как он смеет?! Биение сердца оглушало.

Надо было как‑то выразить это состояние. Глаза его широко раскрылись. Перед внутренним взором предстало видение некого высшего существа, дарующего откровение. «Я же не верю в бога», – промелькнула мысль. «Ты – не веришь, – будто бы грянул глас откуда‑то сверху, – но они – верят. И тот, кто притянет к себе умы людские – поистине пророк». Вспомнились слова Жанно про народного поэта. И рука потянулась к перу…

– Василий Гаврилович, – вежливо, несмотря на бушевавшие внутри эмоции, спросил Пушкин у фельдъегеря, – разрешите письмо родственнице в Тригорское написать? Очень волнуется.

Блинков равнодушно пожал плечами: мол, пишите.

Александр взял два листа чистой бумаги со стола смотрителя и подсел с краю, спиной к своему сопровождающему.

«Подумаешь, самодержец, – размышлял Саша, грызя перо. – Так дальше пойдёт – лет через сто народ настолько озвереет, что Романовы сгинут в кровавой смуте… Как та, после которой они пришли к власти». Пыл его поутих, выплеснувшись на бумагу.

Лист со свеженаписанным стихотворением Пушкин свернул и спрятал в карман жилета. На втором же быстро начертал пару строк Прасковье Александровне: «Еду в Москву на аудиенцию. Царь хоть куды не пошлёт, а всё хлеба даст, утешьте мою бедную мамушку, и сами не плачьте. Целую ваши ручки, преданный вам А.С.», – и уже почти непринужденно обернулся к Блинкову.

 

В Москве, куда чёрная карета прибыла без дополнительных задержек, Пушкина отвезли сразу в Кремль, в Чудов дворец. Дежурный генерал провёл его на второй этаж в личные покои Его Императорского Величества. Грязным, небритым, в дорожной пыли предстал Пушкин перед государем. Саша не привык робеть перед высокопоставленными особами, всё‑таки древность его рода позволяла чувствовать себя если не наравне, то не сильно ниже, но от Николая сейчас зависела судьба поэта.

Высокий, в тёмно‑зелёном мундире с золотыми эполетами, красивый от молодости и благоденствия, самодержец обернулся к вошедшему.

– Здравствуй, Пушкин, – без церемоний сказал он. – Доволен ты выбраться из своей деревни?

– Благодарю Вас, Ваше Величество, – коротко поклонился Александр.

– А скажи, Пушкин, присоединился бы ты к своим друзьям на Сенатской площади? – сразу задал главный вопрос император.

– Я не заговорщик, – возмутился Саша. – Но друзей бы не бросил. Да и ведь я был в ссылке, Ваше Величество!

– Действительно, – как бы задумчиво сказал Николай. – Ты должен был быть в ссылке. Но почему тогда тебя видели в Петербурге?..

Неожиданный вопрос застиг Сашу врасплох. Горчаков не мог его предать. Наверное, кто‑то другой узнал в крестьянине дворянина, несмотря на маскарад.

– Участвовал в заговоре против меня и моего брата? – возвысил голос Николай, делая шаг в сторону Пушкина.

Тот отступил назад, чтобы не задирать слишком голову, смело глядя в лицо государю.

– Никак нет, Ваше Величество, не участвовал. Я уже подписывал у псковского губернатора, Бориса Адеркаса, бумагу, что ни к каким тайным обществам отношения не имею и никогда не был с ними связан.

– Тогда почему у каждого мятежника хранились твои стихи? Почему даже из Польши мне шлют изъятый у главных бунтовщиков твой «Кинжал»?

– Стихи – это же просто поэзия, литература, – Пушкин опустил взгляд. – Стихами никого не убьёшь, – сказал он и тут же пожалел об этом.

– Вот как! – воскликнул Николай, снова приближаясь, и Саша непроизвольно отпрянул, упершись в стол. – Значит, ты не убийца?! А ведь твои друзья хотели меня убить весьма прозаическим способом! Разве не ты их к этому подстрекал?

– Ваше Величество, – в смятении ответил Пушкин, – я ничего не имею против Вас лично, но я противник абсолютной монархии. Конституционная гораздо демократичнее и лучше отвечает нуждам общества.

– Может, где‑то в Европах конституционная монархия и хороша, но только абсолютной своей властью я мог так быстро расправиться с бунтовщиками, – Николай рубанул рукой, как мечом, чуть не задев Александра.

Тут внутри Пушкина что‑то лопнуло с прозрачным звоном. Он поднял взгляд на Николая.

– И кто из вас больший убийца? – вопросил он. Романов замер. – Они могли вас убить, – продолжил Саша, распаляясь. – Но не убили. А вы, – продолжил он, – за это повесили пятерых из них.

Кровь прилила к лицу императора.

– Хотел мой брат сослать тебя в Сибирь, – неторопливо сказал он. – Но не сослал. А я теперь – сошлю! – рявкнул Николай. – Вон!

Александр бросил выхваченный из кармана жилета сложенный листок со стихотворением на стол, развернулся и быстро вышел из комнаты.

 

В коридоре Пушкина встретил дежурный генерал. Быстро сориентировавшись в ситуации, он сопроводил Александра в комнату ожидания, а сам вышел. Саша послушно опустился на стул. В голове была оглушающая тишина, как в зимнем лесу. Через четверть часа сквозь эту тишину из коридора прорвался голос императора Николая Первого: «С поэтом нельзя быть милостивым». Затем дверь открылась и вновь появился генерал.

– «Указ Его Величества Николая Первого, императора и самодержца Всероссийского и прочая, прочая. Сослать Александра Пушкина, чиновника 10 класса, в Сибирь на поселение. Приговор привести в исполнение немедленно». Позвольте вас сопроводить к экипажу.

 

После разговора с Николаем Александр чувствовал себя немного не в себе. Хотя нет, не так. Вовсе! Не! В себе! В бешенстве. Хотелось достать из ящика спрятанные в Библии пистолеты и пристрелить фельдъегеря Блинкова вместе с жандармом незамедлительно. Саша смотрел на пролетающие мимо поля и пытался взять себя в руки. «Эти люди ни в чём не виноваты, – уговаривал себя он. – До того, кто причина моих бед, мне не добраться! Другой брат хуже первого!» – и снова злился.

Июль был жаркий, припекало, но ямщик гнал лошадей нещадно. «Куда торопимся?»

На третий день подъехали к Ярославлю, но, не доезжая до моста через Волгу, свернули на восток и к вечеру остановились на станции со странным названием Туношна. Невдалеке на фоне розоватого неба выделялась забавная, необычно большая, синяя маковка церкви. Кроме неё, казалось, вокруг ничего и не было – крыши невысоких хибар почти целиком скрывались в густой листве лип и осин.

– Здесь и заночуем, – потягиваясь, сказал Блинков.