Эуштинская осень

В комнате было тепло. Няня топила не все печи, да и не все они были исправны, но уж в спальнях – обязательно. Поэтому с шубы Пущина сразу потекли на пол весенние ручьи, но друзьям было всё равно. Саша смотрел и не мог наглядеться на друга. Заматерел‑то как! Сразу видно, солидный человек, хоть и судья. В лице появились какие‑то жёсткие чёрточки, и даже усы, которые Жанно отрастил, не могли их смягчить.

– Усы‑то, усы! Кавалерия не отпускает тебя? – поглаживая мокрый мех шубы, пошутил Пушкин.

Иван хохотнул:

– А сам‑то! Бакенбардами оброс! Расслабился на природе?

– Есть такое дело, – улыбнулся Саша. Хотел сказать что‑то ещё, но тут в комнату тяжёлыми, быстрыми шагами вошла няня. Увидев гостя, она ахнула, прижав руки к лицу, потом бросилась обнимать обоих.

– Голубчик! Как хорошо, что приехали! Александр Сергеевич наш совсем соскучился без сердечных друзей!

Она сняла с Пущина шубу и аккуратно разложила на стуле сушиться. В своём деревенском повойнике, простой рубахе, юбке с передником она совсем не выглядела ровней нарядному Пущину, но, кажется, того не смутила фамильярность няни, хоть он и видел её впервые. Напротив, взгляд его стал ещё теплее, а возле глаз появились лучики морщинок. Саша обрадовался этому.

– Ну вот, знакомьтесь, наконец! Жанно, это моя няня Арина Родионовна, я про неё тебе рассказывал ещё в Лицее. Мамушка, это Иван Иванович Пущин, мой лучший друг и лицейский товарищ.

Пушкин обнял за плечи Арину и снова подвёл её к Пущину. Жанно, улыбаясь краем рта, взял няню за руку и слегка пожал, а потом порывисто обнял старушку и тут же отстранился.

– Ну что вы так церемонно, фу‑ты ну‑ты! – смутилась няня. – Пойду вам кофею сварю, а то ж с дороги голодные поди, да и Александр Сергеевич ещё не завтракамши.

Когда Арина Родионовна вышла, Пущин, помолчав, сказал:

– Хорошая она у тебя. Я сразу понял, что это и есть твоя няня. Такая добрая старушка!

– Да, – оживился Пушкин, – если б не она, я б тут с тоски точно помер! А так хоть выпить есть с кем. И поговорить, – он не смог сдержать гримасы отчаяния.

Жанно же вдруг весь сморщился и прослезился:

– Бедный ты мой, бедный! Ну ничего, – снова обнимая друга и успокаиваясь, сказал он. – Выпьешь сегодня со мной! Я и вина привез, «Вдову Клико». Только дай раздеться, умыться с дороги.

– Да, сейчас всё улажу, – Саша рассеянно огляделся, будто желая найти в комнате умывальник.

Конечно же, никакого умывальника в его комнате не было. Незастланная, со смятыми простынями и сползшей на пол периной кровать – была. Ломберный стол, заваленный обрывками бумаги, огрызками перьев – следы бурной ночи – был. Пара стульев, на одном из которых теперь расположилась шуба… Больше ничего, комнатушка маленькая, как и у няни, чьи двери напротив. Саша, приехав, сразу выбрал эту комнату – поближе к выходу и к Арине, чтоб меньше пересекаться с родителями. Но даже теперь, будучи полновластным хозяином имения, он не удосужился как‑либо обжить основную часть дома.

Кофе пили в гостиной. Накрыла стол, как водится, Арина, она же встретила вернувшегося Алексея Егорова, бессменного дядьку Жанно. Алексей искал ямщика, вывалившегося где‑то по дороге в сугроб – так гнали они к Пушкину. Александр от смеха чуть не рухнул со стула, слушая их рассказ.

Отправив Алексея и найденного ямщика с няней в людскую, вспоминали, конечно, Лицей и старых друзей‑однокашников.

– О, чуть не забыл! – Жанно, уже сытый и благодушный, раскуривал трубку. – Тебе Илличевский передавал привет. Мы с ним теперь, как бы сказать, почти коллеги. Он, как приехал из Томска, назначен столоначальником в отделение судных и тяжебных дел Министерства Финансов.

– И как ему понравилось в Сибири? – спросил Александр, сам удивившись словам "понравилось" и "Сибирь" в одном предложении.

– Ты знаешь, говорит, неплохо. Но у него отец там губернатором служил, если помнишь, под папиным крылом и почтмейстером в Сибири можно быть. Хвалил этот Томск, хоть там и деревня, право слово, судя по его рассказам. Но, говорит, «до Бога высоко, до царя далеко», если есть власть, мол, все уважать будут, и никто слова поперёк не скажет, делай, что хочешь. Кстати же, сувенир передал. Я привёз, только не знаю, зачем бы тебе это было надо, – Пущин полез в карман жилета и достал маленькую лошадку, искусно вырезанную из дерева. – Держи на удачу.

Саша взял игрушку двумя пальцами. Лошадка была тёплой от тела Жанно и пахла хвоей. Он покатал фигурку между ладонями. Алексей Илличевский нравился Пушкину, у них всегда было взаимопонимание. Да они даже стихи друг другу редактировали, а это дорогого стоит!

– Спасибо! – от души сказал Саша. – Про кого ещё что слышно? Что Кюхля?

– Пару лет назад вернулся из Парижа, преподаёт теперь словесность в Москве, в женском пансионе, – Пущин хмыкнул.

– Эх, женский пансион… Почему он, а не я? – мечтательно вытянув ноги, вопросил Александр.

– Да, собственно, почему не ты? – оживился Пущин. – Почему ты сидишь здесь, в деревне? За что?

Пушкина подкинуло с кресла этим вопросом, которым он сам задавался не первый месяц. Он вскочил и начал ходить по комнате, отчаянно жестикулируя:

– Жанно, ну не знаю я, что им там опять в царственную голову взбрело! Может быть, граф Уоронцов нажаловался? Жена его, Елизавета Ксаверьевна, потрясающая женщина, невозможно остаться равнодушным!

Пущин рассмеялся.

– Ну чего ты хохочешь?! Ухаживал я за ней, ты б тоже ухаживал, если б был знаком, но это же не повод отправлять в ссылку! Может, причина не в этом? – Александр помрачнел и сел на подлокотник, поджав под себя ногу. – Может, это из‑за моего языка? Мало ли эпиграмм и стихов было написано! Да и в бога я не верю, меня всегда этим попрекают.

– Вот, кстати, напрасно не веришь, – заметил Пущин. – Но позволь, а Библия почему у тебя в таком случае на видном месте? Или это нянина?

– Моя, моя, – махнул рукой Саша. – Она тут для маскировки. За мной ведь следят, знаешь ли. Священник регулярно захаживает, надзирает, беседы душеспасительные ведёт: про бога, царя и Отечество, – Пушкин поморщился. – Кстати, не знаешь, что про меня в столице говорят? Я слышал, будто бы император страшно перепугался, увидев в списке въезжающих мою фамилию, а это всего лишь Лёвка, брат мой из Михайловского вернулся. Уморительная история!

– Нет, Пушкин, в это сложно поверить, – назидательно сказал Иван. – Вряд ли ты – фигура, значимая в политическом масштабе, и не мечтай. А вот как поэта тебя любит общественность, и все ждут твоего возвращения. О, кстати, – прибавил он, желая развеять мрачность друга, – я же тебе комедию Грибоедова привёз, «Горе от ума» называется. Почитаем?

После обеда открыли шампанское, и Пушкин, отвыкший в деревне от игристых вин, быстро захмелел. Тема разговора незаметно снова соскользнула в политику.