Эуштинская осень

– Послушай, Жанно, – проникновенно сказал Александр. – Вот Горчаков мне ещё в Лицее советовал: «Вращайся больше в свете, делай политическую карьеру». И ведь он сделал – титулярный советник, дипломат, хотя всего на год меня старше, твой ровесник! А я кто? Изгнанник, вечно в опале. Свет, впрочем, я сам не люблю. Но ведь это ты всегда оберегал меня от политики! И сейчас. Вот скажи, друг Пущин, взяли бы вы Горчакова в своё тайное общество? – Саша склонил голову набок, как воробей, и пристально посмотрел на Ивана. – А меня?

Пущин нахмурился было, но ответил честно:

– Горчаков бы к нам сам не пошёл, его во власти всё устраивает. А тебя… Я не хочу рисковать тобой. Это слишком опасно.

До этого друзья никогда не поднимали тему тайного общества, Пушкин даже не знал, как оно называется, но, конечно, догадывался, что оно есть – не могло не быть. Теперь же Пущин прямо подтвердил его подозрения.

– А я думал, вы мне не доверяете, – пытаясь казаться беспечным, сказал Александр.

– Да нет же! – возмутился Иван. – Мы просто любим тебя. Ты же народный поэт! И, кстати, у тебя и без этих лишних знаний хватит versets compromettants на десяток авторов. Правда, Пушкин, не надо тебе этого.

Саша выпил залпом остатки вина в бокале и сказал нарочито весело:

– Ну что ж, ладно, так тому и быть. Наливай! Давай выпьем за успех вашего предприятия! Ты только обещай, что скажешь мне, когда всё начнётся.

Пущин обещал.

Они ещё пили, говорили, ходили по пустым холодным комнатам, даже заходили в девичью и к няне. Пушкин звал друга в Тригорское, к Осиповым, но Иван отказался.

– Прости, я бы с радостью, но мне ночью уже ехать дальше. Но кто такие эти Осиповы, о которых ты столько говоришь? Новые пассии? Сёстры меж собой?

– Мм, нет, не совсем. Мать, Прасковья Александровна – очень образованная женщина, с ней всегда можно обсудить какие‑либо проблемы, она фактически мой поверенный в этих местах. Кстати, будешь мне писать – пиши через неё, мою почту читают, – Пушкин нахмурился.

– Вот как? Хорошо, буду иметь в виду. Так, значит, вы с ней просто разговариваете? – спросил Пущин, посмеиваясь. – Ты продолжай, очень интересно.

– Она приятная, не старая ещё женщина, дважды вдова, – пропустил насмешку мимо ушей Александр. – У неё есть взрослые дети. Анна, старшая, влюблена в меня, но она такая книжная дева! Алексей, её брат, напоминает мне Лёвушку, тоже балбес, но чертовски мил. Есть ещё Зизи, девочка‑подросток – лет через пять будет блистать, потом два мальчика и совсем малышки‑дочери. Да, с ними живёт Алина, падчерица Прасковьи Александровны, ровесница Анны, – взгляд Пушкина затуманился, – прелестная девушка. И племянница приезжает погостить, Нетти.

– Понятно, развлекаешься, – улыбнулся Пущин. – Милые соседки – это, конечно, притягательно, но давай лучше побудем здесь, я ведь совсем ненадолго.

Перед отъездом Жанно они выпили ещё вина. Пушкин загрустил – было невыносимо жаль расставаться с другом.

– А может, я приеду к тебе скоро, – с надеждой сказал он. – Может, император отпустит меня всё‑таки, не вечно ж в ссылке держать! Я б в Европу подался, на воды куда‑нибудь, чтобы глаза ему не мозолить… Но сперва – к тебе.

Когда сани, скрипя полозьями по снегу, отъехали от крыльца и скрылись во мраке, Саша ещё долго стоял, кутаясь в халат, и снежинки таяли в пламени свечи в его руке.

 

Пущин сдержал слово: снова была зима, самое начало декабря того же, 1825 года, когда в Михайловское повар Прасковьи Александровны привёз письмо. Убористым мелким почерком там было написано:

«Дорогой мой! Я еду в Петербург, очень хочу тебя видеть с нами – мы все хотим. Помнишь, тогда, в генваре, ты просил оповестить? Так вот: начинается. Встретимся так скоро, как сможешь, у Кондратия. Твой Жанно».

Пушкин пробежал письмо глазами трижды. «Молодец, Пущин! – подумал он. – Ни одной фамилии!» Затем посмотрел на дату: пятое декабря 1825 года, Москва. На календаре было восьмое – письмо добралось очень быстро. Александр, в халате, босой, заметался по комнате, не зная, за что ему схватиться, собирать ли вещи… Сронил со стола чашку с недопитым чаем, поскользнулся, загрохотал стулом. На шум прибежала няня.

– Куда ты опять собрался, голубь мой? – встревоженно спросила она.

На днях от Осиповых тоже передавали почту: письмо от Анны Петровны Керн, содержания которого няня не знала, и короткую записку от Прасковьи Александровны с новостью – в Таганроге умер император Александр, всё государство Российское присягает новому императору, Константину. После этого известия Саша тоже был сам не свой, хотел собирать вещи и ехать в Петербург, мол, нет царя, который его сослал, значит, и сидеть тут нечего. Насилу Арина отговорила его, догадываясь, что тут дело не в царе, а в этой замужней даме, Керн, племяннице Осиповой.

Арина Родионовна была права. Анна Керн прислала Пушкину прочувствованное письмо о том, что бросает опостылевшего старого мужа и возвращается из Риги в Петербург. En signe d'amour она передала увесистый томик любимого Сашей Байрона. Пушкин не знал, ехать ли ему к Анне, или опять всё пустое кокетство, и ничего больше не будет, но хотелось надеяться как никогда. Ссылка давила и сковывала руки, хотя не было уже царя, который мог бы покарать, но закон и наказание едины, независимо от личности монарха. Нужно было сперва написать прошение на имя императора Константина. Здравый смысл и няня остановили Пушкина в тот раз. Но теперь чаша весов снова склонилась в сторону побега.

О побеге Александр задумывался с первого дня ссылки в Михайловском. Год назад он даже составлял для брата список того, что ему привезти в дорогу: «Бумаги, перьев, облаток, чернил, чернильницу de voyage, чемодан, Библии 2, вина Soterne Champagne, сыр лимбургский, курильницу, lampe de voyage, allumettes, табак, глиняную трубку с черешневым чубуком, bague, medaillon simple, montre». Но тогда это всё было лишь мечтанием. Желание свободы, желание любви – всё ничто по сравнению с зовом дружбы. А уж если все трое тянут в одну сторону…

– Да, мамушка, надо ехать, – остановившись на минуту, сказал Александр и, порывисто обняв Арину, закружил по комнате. – Меня все ждут, и я всем нужен! – пропел он.

– Окстись, батюшка! – высвобождаясь из объятий и оправляя сбившийся набок чепец, воскликнула Арина Родионовна. – Какая надобность тебе перечить Императорскому Величеству Александру, упокой Господь его душу? От кого на этот раз письмо?

– От моего Жанно! Помнишь его? Он приезжал прошлой зимой.

– Как не помнить! Солидный барин и приятный мужчина, не ожидала от него такой опрометчивости. Виданное ли дело, в самую смуту ехать?

– О какой смуте ты говоришь, мамушка? – попытался прикинуться простачком Саша. – Да я в Псков только съезжу на недельку и назад.

– Ну‑ну, – недоверчиво глянула на него Родионовна. – С кем поедешь‑то? Один?

– Дядьку Никиту возьму, только сперва к Осиповым съезжу. Вдруг им тоже что‑нибудь нужно в городе.

– Хорошо, батюшка, – покорилась няня. – Сейчас девок пришлю, приберут у тебя.