Механизмы радости

Генерал умолк и в темноте собрал в кучку зимние листья и веточки, словно собирался их зажечь, чтобы увидеть свой путь сквозь грядущие дни, если солнце вдруг отвернет свой лик из‑за того, что творилось тут и там.

 

Мальчик следил за рукой, перемешивающей листья, и открыл было рот, чтобы заговорить, но ничего не сказал.

 

– Ты хочешь спросить, зачем я тебе это рассказываю? Так вот, когда ты имеешь дело с табуном необузданных жеребцов, то их следует приструнить, обуздать. Эти парни совсем еще желторотые юнцы, они не знают того, что известно мне, а я не могу им втолковать: люди гибнут на войне. Каждый сам себе армия. Я должен собрать их в одну армию. И для этого мне нужен ты, мой мальчик.

 

– Я! – его губы еле зашевелились.

 

– Итак, парень, – тихо сказал Генерал, – ты – сердце армии. Задумайся. Ты – сердце армии. А теперь слушай.

И лежа Джоби слушал.

 

И Генерал продолжал говорить.

 

Если он, Джоби, утром будет барабанить медленно, то и людские сердца будут биться медленно. Они будут отставать. Будут дремать в поле на своих ружьях. И уснут вечным сном в этих полях, ибо их сердца забьются медленно под его барабанный бой и остановятся от вражьего свинца.

 

Но если его барабанная дробь будет уверенной, твердой, ускоренной, тогда их колени выстроятся в длинную шеренгу у того холма, одно колено за другим, подобно волне на берегу океана! Он видел когда‑нибудь океан? Видел, как накатывают волны, словно слаженная кавалерийская атака на песчаный берег? Именно этого он добивается. Вот что ему нужно! Джоби – его правая рука и левая рука. Он отдает приказы, а Джоби задает темп!

 

Итак, правое колено вверх, правую ступню вперед, левое колено вверх, левую ступню вперед. Одно за другим в хорошем стремительном ритме. Разгоняй кровь по телу, выше голову, прямее спину, подбородок – решительней. Целься, стисни зубы, раздувай ноздри, крепче хватку, надень стальные доспехи на всех воинов, ибо кровь, бегущая по жилам, в самом деле дает им ощущение, что они облачены в сталь. Он должен, не сбавляя темпа, долго и упорно, упорно и долго делать свое дело! Тогда даже стреляные и рваные раны, полученные, когда вскипает кровь, которую он взбудоражил, будут менее мучительны. Если бы кровь была холодна, то это было бы больше, чем бойня. Это обернулось бы убийственным кошмаром и неописуемой болью.

 

Генерал умолк, чтобы перевести дух. Спустя мгновение он сказал:

 

– Итак, вот что нужно делать. Выполнишь, мой мальчик? Теперь ты знаешь, что ты предводитель армии, когда Генерал отстает от строя?

 

Мальчик молча кивнул.

 

– Ну так как, ты заставишь их маршировать, если я попрошу?

 

– Да, сэр.

 

– Добро. И, дай Бог, чтобы много ночей и лет спустя, когда ты доживешь до моего возраста или намного переживешь меня, когда тебя спросят, что ты делал в то страшное время, ты ответишь отчасти скромно, отчасти с гордостью: «Я был барабанщиком в битве при Совином ручье», – или при реке Теннесси, а может, битву назовут по названию церкви: «Я был барабанщиком при Шайлоу». Подумать только, звучит словно строка из мистера Лонгфелло: «Я был барабанщиком при Шайлоу». Кто может услышать эти слова, мальчик мой, и не узнать тебя, или твои мысли этой ночью, или твои мысли завтра или послезавтра, когда нам суждено подняться на ноги и двигаться!

Генерал встал.

– Итак, благослови тебя Господь, парень. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

И человек зашагал прочь по траве, а с ним – табак, латунь, сапожная вакса, соленый пот и кожа.

Джоби полежал немного, вглядываясь, но не видя, куда удалился человек. Сглотнул слюну. Протер глаза. Откашлялся. Взял себя в руки. Затем, наконец, очень медленно и уверенно повернул барабан пергаментом к небу.

Он лежал с ним в обнимку, ощущая дрожание, прикосновение, приглушенный гром всю апрельскую ночь 1862 года, близ реки Теннесси, неподалеку от Совиного ручья, совсем рядом с церковью под названием Шайлоу, а лепестки персика опадали на барабан.

 

Ребятки! Выращивайте гигантские грибы у себя в подвалах!

 

Хью Фортнем проснулся и, лежа с закрытыми глазами, с наслаждением прислушивался к утренним субботним шумам.

Внизу шкворчал бекон на сковородке – это Синтия будит его не криком, а милым ароматом из кухни.

По ту сторону холла Том взаправду принимал душ.

Но чей это голос, перекрывая жужжание шмелей и шорох стрекоз, спозаранку честит погоду, эпоху и злодейку судьбу? Никак соседка, миссис Гудбоди? Конечно же. Христианнейшая душа в теле великанши – шесть футов без каблуков, чудесная садовница, диетврач и городской философ восьмидесяти лет от роду.

Хью приподнялся, отодвинул занавеску и высунулся из окна как раз тогда, когда она громко приговаривала:

– Вот вам! Получайте! Что, не нравится? Ха!

– Доброй субботы, миссис Гудбоди!

Старуха замерла в облаках жидкости против вредителей, которую она распыляла с помощью насоса в виде гигантского ружья.

– Глупости говорите! – крикнула она в ответ. – Чего тут доброго с этими козявками‑злыдняшками. Поналезли всякие!

– И какие на этот раз?