Память льда

– Хочешь выставить свою кандидатуру? – спросил Харло.

– Он такой красавчик, но зато характер скверный. У тебя же все обстоит ровно наоборот, обезьяна.

– Никак ты оценила мой характер? – Харло подмигнул Ворчуну. – Вот что, дорогая, может, еще раз сломаешь мне нос? Найдем хорошего целителя, кости заново срастутся, и моя физиономия будет как новенькая. Что скажешь, Каменная? И почему тебя не назвали Железной? Твое сердце представляется мне этаким цветком с железными лепестками. Но вдруг однажды произойдет чудо, – и лепестки раскроются для меня?

Стражница скорчила гримасу:

– Любая собака знает, что твой огромный двуручный меч – всего‑навсего жалкая попытка восполнить кое‑что другое, чего у тебя нет.

– В жизни не слышал от Харло таких поэтических сравнений, – заметил Ворчун. – «Железные лепестки сердца» – красиво сказано.

– Хватит уже языком трепать. Не бывает никаких железных лепестков. А сердце – не цветок, а просто большая красная мышца у человека в груди. Какой толк в бессмысленных сравнениях? Смотрю, ты ничуть не умнее Бьюка и Харло. Ну и в компанию я попала! Сплошные безмозглые идиоты с крепкими черепами.

– Увы, такой, видать, тебе уж выпал жребий, – ответил ей Ворчун. – На, выпей‑ка лучше и согрейся. Горячий чай тебе не помешает.

Каменная взяла протянутую кружку. Харло и Ворчун старательно избегали глядеть друг на друга. Осушив половину содержимого кружки, женщина спросила:

– Ворчун, а о каком правосудии ты тут болтал с Бьюком, когда мы пришли? При чем тут маги и гильдия убийц? Куда еще этот остолоп вляпался?

«Маури милосердная, да она и взаправду тревожится о Бьюке», – подумал Ворчун.

Он подкинул в огонь еще несколько сухих навозных лепешек.

– Ну, в общем… есть у Бьюка… кое‑какие подозрения. Мы с ним просто… рассуждали вслух, и не более того.

– Строишь из себя умного волка, а морда бычья. Тоже мне хитрец выискался! Выкладывай, что узнал.

Ворчун начал терять терпение. Каменная могла вывести из себя кого угодно.

– Позволь напомнить, что Бьюк выбрал в собеседники меня, а не тебя, красавица. Хочешь узнать, в чем дело, – иди и расспроси его сама, а ко мне не приставай.

– И пойду, чтоб тебе провалиться к Худу в задницу!

– Все равно вряд ли что узнаешь, – опрометчиво встрял Харло. – Даже если ты распахнешь свои очаровательные глазки и сделаешь бантиком розовые губки…

– Мои глаза и губы – это последнее, что ты увидишь, когда мой кинжал проткнет твою жестяную репу. Так и быть, перед смертью я тебя поцелую.

Густые брови Харло удивленно поднялись.

– Каменная, дорогая моя, я не ослышался? Ты сказала – «жестяную репу»? О, похоже, тебе тоже не чужды поэтические сравнения!

– Заткнись! Я сегодня не в настроении.

– А когда, радость моя, ты бываешь в настроении?

Каменная в ответ так зыркнула на бедного стражника, что он лишился дара речи.

– Мы все поняли, – ответил за товарища Ворчун.

Кособокая лачуга, пьяно привалившаяся к городской стене, представляла собой диковинное переплетение досок, растянутых воловьих шкур и ивовых прутьев, обмазанных глиной. Двор тонул в белой пыли, и из нее, словно скалы посреди пустыни, торчали обломки тыквенных сосудов, щепки и черепки. Над узкой дверью покачивались во влажном воздухе развешанные на бечевке куски деревянных карт, некогда лакированных, а теперь по большей части облупленных.

Быстрый Бен огляделся по сторонам и, убедившись, что в грязном переулке не было ни души, вошел во двор. Из хижины раздался странный звук, больше похожий на воронье карканье. Маг выпучил глаза и, шепотом выругавшись, потянулся к кожаной петле, которая была прибита на двери вместо ручки.

– Не вздумай толкать дверь, пустынная гадюка! – крикнул резкий женский голос. – Тяни на себя!

Быстрый Бен потянул за петлю, открыл дверь и вошел внутрь.

На полу на камышовой подстилке сидела, скрестив ноги, неопрятная старуха.

– Только отъявленные дурни лупят по двери, пытаясь открыть ее вовнутрь. У меня от их глупости аж колени ломит. Волдыри на руках вскакивают. Чума накатывает, когда вижу перед собой очередного идиота… Эге, да я чую, что за тобой след Рараку тянется. Так ли это?

Чародей не ответил, а лишь обвел глазами единственную комнатку лачуги.

– Худ меня побери, и как только ты живешь в этакой дыре? – удивился он.

Комнатка была плотно забита какими‑то предметами, предназначения которых Быстрый Бен не знал. Они теснились вдоль стен, свисали с низкого потолка. В углах затаились тени. Хотя снаружи и потеплело, воздух в жилище старухи еще хранил ночную прохладу.

– Как я тут живу? – переспросила она. – Ну, положим, одной мне места хватает.

Ее лицо казалось куском пергамента, натянутым на кости. Голова была почти лысой и щедро усеянной родимыми пятнами.

– Давай, многоглавый змей, показывай, с чем пришел. Я умею снимать проклятия.

Старуха порылась в складках своей одежды, такой же ветхой, как и она сама, и трясущимися руками извлекла деревянную карту:

– Отправь свои слова мне в магический Путь, и все они отобразятся на этой карте.

– Я пришел к тебе вовсе не за этим, – возразил Быстрый Бен, опускаясь перед хозяйкой лачуги на корточки. – Хочу тебя кое о чем спросить.

Карта скользнула обратно. Старуха наморщила лоб:

– Ответы стоят дорого. Куда дороже, чем снятие проклятий. Ответы не так‑то просто получить.

– Я не стану с тобой торговаться. Говори, сколько?

– Сначала скажи, какими монетами ты собираешься платить, человек с двенадцатью душами?

– Золотыми.

– Тогда по одной даруджистанской монете за каждый вопрос.

– При условии, что ты дашь вразумительный ответ.

– Договорились. Спрашивай.

– Я хочу знать про сон Огни.

– Что именно тебя интересует?

– Почему она спит?

Старуха разинула беззубый рот.

– Ну же, отвечай, ведьма: почему богиня спит? Ты знаешь? Если нет, то хоть кому‑нибудь сие ведомо?