Последняя сказительница
Бен показывает на дверь напротив номеров, выходящих окнами на парк. А затем показывает пальцем на два этажа ниже.
– Как раз над зрительным залом, – говорит он, махнув на основной этаж.
Там находится амфитеатр со сценой и голографический экран намного больше тех, что в Синетраке 8. Я на секунду задумываюсь, кто решает, какие фильмы им смотреть.
– А это кафетерий, – продолжает Бен, показывая на главный этаж.
Огромный открытый зал, который мог бы служить ресторанным двориком в любом торговом центре, лежит прямо перед парком. Столы и стулья убираются в стены, как часть корабля. Шкафы от пола до потолка содержат достаточно съестных припасов для всех дежурных на сотни лет. Я боюсь думать, где они возьмут столько воды, чтобы увлажнять пищу. На корабле негде держать запасы воды на триста восемьдесят лет. Стена с макроволновками – единственный признак нормальной кухни.
Дзинь. Мы добрались до четвёртого этажа.
Всё благоговение, которое мне внушает корабль, неожиданно исчезает, когда я напоминаю себе, почему мы здесь находимся. Во всяком случае, я смогу всем этим воспользоваться только перед посадкой.
Зов желудка сменяется на мысли о том, чем я жертвую. Кухонькой Литы с землистым запахом зелёного перца и замоченной в извести кукурузы.
Я смотрю на кафетерий, в котором, конечно же, не будет масы[1] и чили верде. Лите здесь было бы неуютно, как ни крути. Я вспоминаю её тёмные морщинистые руки, выкладывающие масу на кукурузные листья, и старательно моргаю, чтобы слёзы испарились, прежде чем заструятся по щекам. Наверное, не мне одной приходит в голову, что всё это большая ошибка. Бог разберётся и подтолкнёт комету Галлея… или оборотня… или что там на пути.
Дзинь. Лифт объявляет пятый этаж.
Я поднимаю голову, надеясь, что никто не заметит, что глаза у меня на мокром месте. Куполообразный потолок метрах в тридцати над нашими головами покрыт двумя огромными экранами. По небу, похожему на настоящее, плывут волнистые облака. Массивные ряды светильников дают полноценное освещение, как в маминой теплице.
Бен стоит рядом и тоже смотрит вверх.
– Через пару часов вы увидите ночное небо, всё будет привычным, как дома.
Я слежу за его пальцем, он опять показывает на парк.
– Там даже настоящие растения.
– Красиво, – шепчу я.
Мама целует меня в щёку: наши разногласия больше не играют роли. Она тихонько говорит мне на ухо:
– Посмотри внимательно в середину.
Я медленно осматриваю середину парка. Стена из булыжника, выложенная кольцом, похожа на декоративную вазу в середине стола. В центре каменного кольца растёт небольшое деревце.
– Это рождественская ёлка? – спрашивает Хавьер.
Мама тихо хихикает.
– Это Гиперион[2].
Я поворачиваюсь к ней, и мы сталкиваемся носами. Я довольно смеюсь.
Она, наверное, бредит. У меня всегда был хороший глазомер. Ну не может из этого прутика вырасти самое высокое дерево в мире. Даже если настоящее местоположение Гипериона скрывается, любой, у кого родители – ботаники, знает про легендарное дерево. Мама однажды видела его собственными глазами. Она рассказывала, как обняла его и заплакала.
Я смотрю на неё. Она с обожанием глядит на крошечное дерево, впервые за последние несколько дней улыбаясь по‑настоящему.
– Ну, не сам Гиперион, но мне удалось взять отросток.
У неё дрожит голос.
– Мы оставляем столько прекрасного. Взять с собой потомка растения с такой силой и жизнеспособностью для меня невероятно символично.
Она вздыхает.
– Когда мы прилетим на планету, он всё равно будет малышом по сравнению с его матерью. Для его подкормки и других растений используются питательные вещества с постепенным растворением. – Мама вскользь упоминает об изобретённых ею новейших добавках в почву и нервно смеётся.
– Посмотрим, что получится.
Дзинь. Лифт поднялся на шестой этаж.
– Поздравляю вас, – улыбается Бен. – Отличная работа.
Мама едва заметно кивает. Дверь открывается. Мы выходим.
Остальные пассажиры уже исчезли в лабиринте коридоров.
Вслед за Беном мы входим в туннель, ближайший к боковой обшивке корабля. Он поднимается вверх, освещение довольно тусклое, и я держусь за поручни. Мы почти вверху туннеля, то есть приближаемся к правому крылу богомола.
– Знаете, – продолжает Бен. – Я знаком с доктором Нгуен, которая отвечает за семена и посадки на первом этапе нашего путешествия.
Мамина улыбка немного сползает, и папа гладит её по спине.
– Мы дружим, – говорит мама. – Увидите её, передайте, пожалуйста, нашу благодарность. И…
Наступает неловкая тишина.
– Конечно, – говорит Бен. – Обязательно передам.
Я заглядываю в открытые двери по обеим сторонам. Люди в серой униформе, как у Бена, стоят у панелей, скользя пальцами по голоэкранам.
– Подростковая стазисная палата, – говорит Бен, показывая на открытое помещение справа.
С каждой стороны пустого прохода посреди комнаты выстроились тридцать белых капсул со стеклянным верхом, похожих на гробы. Большинство крышек уже закрыто, внутри блестит флуоресцентная жидкость.
Я высвобождаю руку из маминой и не решаюсь войти.
Перед одной из капсул стоит женщина с пучком на голове и планшетом в руке. Рядом с ней – семья со светловолосым ребёнком. Женщина смотрит на меня и морщит лоб, словно я муха, которая приземлилась на контрольную панель. Она тычет в планшет, и дверь с глухим стуком закрывается.
Бен наклоняется ко мне.
– Главная дежурная. Очень серьёзно относится к работе.
[1] Маса – кукурузная мука, основной ингредиент для многих мексиканских блюд.
[2] Гиперион – секвойя, самое высокое дерево на Земле.
