Путь домой
– Khxbkhun māk sảhrạb wạn nī.[1]
Непонятая реплика вызвала новую волну смеха. Даже Фара жестко скалил зубы.
Мне это не очень нравилось. Сам того не желая, я вдруг поймал себя на том, что переживаю за Звезду и ее расстроенные чувства. А она ведь к Толяну шла с душой и симпатией. Но вступиться сейчас за честь трансвестита, и набить хотя бы одну из смеющихся физиономий было равноценно самоубийству.
Да и смешно же. В другое время в другом месте я бы и сам посмеялся над подобной ситуацией. Но здесь и сейчас смеялись над моей Звездочкой. И это было не смешно.
Я сидел и молча играл желваками. Переводил хмурый взгляд с лица на лицо. Не смеялась только Яна. И Фара. Во всяком случае, когда я посмотрел на него, предварительно скользнув глазами по девушке, на лице авторитета уже не было и следа оскала.
Ржач понемногу сошел на нет.
– Зачем вернулся? – неприязненно спросил Фарафонов.
– В смысле? – не понял я.
– В прямом. Зачем в Россию вернулся?
– Домой захотелось, – чувствуя, как заражаюсь неприязнью, ответил я.
– Патриот, – хихикнул кто‑то.
– Идиот, – спокойно констатировал Фара.
Я стиснул зубы, процедил сдерживаясь:
– С чего это?
Толян оказался прав во всем. Мы со Звездой были для Фарафонова и его прихлебателей шутами. Развлечением на один вечер.
– Там тепло, – с ледяным спокойствием произнес большой человек. – Бананы на деревьях. А здесь зима скоро, и жрать нечего. Если б я там прочухался, хер бы куда пошел.
– Вас там не было, – тихо, но твердо сказал я. – Если бы проснулись там, думали бы по‑другому.
У костра снова наступила тишина.
– Ты, что ли, спорить со мной вздумал? – со смесью брезгливости и любопытства поинтересовался Фара.
– Я тоже всю жизнь хотел отсюда уехать. Думал, что там лучше.
– Там лучше, – уверенно отрезал Фарафонов. – Ладно, шабаш, парни.
Фара поднялся, посмотрел на меня.
– Завтра поработаешь собирателем. А там посмотрим. Твою… – он осекся, подбирая слово. – Звезду на кухне пока пристроим.
Я поднялся вслед за Григорием и впервые посмотрел на него в упор.
– Слушай, – сказал я, переходя на «ты», – отпусти нас.
– Куда собрался?
– Домой. В Москву.
– До Москвы шесть сотен километров. Машин нет. Кругом лес. Скоро холода. Останетесь до весны. Будете хорошо работать, посмотрим. Может, и отпущу.
Сказано это было так, что стало ясно: не отпустит.
Вот ведь попал.
Настроение испортилось окончательно, и стало теперь ничуть не лучше, чем у Звезды. Фарафонов ушел, прихватив с собой Яну. Нас отвели в один из общих бараков, под которые приспособили половину внутренних построек кремля. Но не в тот, который запирался и охранялся. Значит в «бараны» нас пока не записали. И то радует. Знать бы, чего тут собирают эти собиратели, одним из которых мне предстоит работать. И где. А то, может, сбежать удастся.
За этими мыслями я улегся на жестком холодном полу в углу, на который мне указали, и закрыл глаза. Сон навалился практически сразу.
Чудесный сон. Мне снились Борян и Олежка. Живой Олежка.
…С Боряном и Олежкой я был знаком еще со школы. Но не скажу, что сдружились мы сразу. Нет. В классах помладше я все больше тусил с Олегом. Борян дразнил Олега жирдяем, а меня – мелким фуфлом, которое дружит со всякими кретинами.
Олег и вправду был тогда весьма увесист, что, впрочем, не мешало нашему общению. И кретином я его не считал, а вот Борьку воспринимал как зарвавшегося выскочку. Наверное, именно тогда к Боряну прицепилась его кличка – Борзый. Прицепилась на всю жизнь.
Борька Киселев не только борзел, оправдывая свое погоняло, но и внешне чем‑то напоминал борзую.
Время шло, мы менялись. Классу к десятому не то я повзрослел, не то Олег поглупел, но общаться с Жирдяем, который к тому моменту, кстати, жирдяем уже не был, стало невыносимо тоскливо. Зато Борзый начал относиться ко мне лояльнее, да и мне самому стало с ним неожиданно интереснее.
Потом был последний звонок, экзамены, выпускной и прощай школа. Дорожки наши разбежались. Я поступил в институт и долго топал к диплому, в котором по итогам обучения должно было фигурировать модное по тем временам слово «менеджер».
Впрочем, к концу моего обучения, мода на слово сошла, а манагеров развелось как собак нерезаных.
С Жирдяем Олегом и Борькой Борзым мы встретились на пятилетии нашего выпуска. Я только‑только закончил институт и работал в автосалоне. Олежик растерял остатки детской припухлости и стал крупным накачанным красавцем. Он единственный из нас троих женился, а кроме того заканчивал какие‑то не то ВГИКовские, не то телевизионные курсы и мечтал о большом кино. Борис остался верен себе: характером был нагл и напорист, а внешностью кажется еще больше стал напоминать русскую борзую. Баб он менял как перчатки, чем вызвал зависть у женатого Олега. А вот чем занимается – так и не рассказал.
На той встрече собрался практически весь наш класс, но когда сошли на нет отчеты кто, как и где устроился, темы для разговора у меня остались только с ними. И мы неожиданно друг для друга сошлись снова.
Потом было еще много встреч и пьянок. Много чего было.
Я прилип к своему автосалону, торговал тачками. Не сказать, что имел много, но и не мало. Продавать машины у меня выходило всяко лучше, чем у Борькиного старшего братца‑риэлтора торговать квартирами. С другой стороны, брат Борзого всегда был тютей.
Олег забросил мечты о большом кино, разве что иногда по пьяни обещал забацать из своего кармана фестивальную короткометражку. Сам снимал рекламные ролики, колошматил бабки и страдал под пятой любимой жены.
Борзый раскрутил свой бизнес и вообще устроился лучше нас всех.
[1] В данном случае: Спасибо за приятный вечер (тайск.).
