Разбойничья злая луна
Сначала я оторопел, потом засмеялся. Доконал он меня.
– Лёвка!.. Ну нельзя же так, комик ты… Я, главное, его слушаю, сочувствую, а он дурака валяет! Ты что же, телепортацию освоил?
– Теле… что?
Он, оказывается, даже не знал этого слова.
– Те‑ле‑пор‑тация. Явление такое. Человек усилием воли берёт и мгновенно переносит себя на любое расстояние. Что ж ты такой несовременный‑то, а, Лёвушка? Я вот, например, в любой культурной компании разговор поддержать могу. Сайнс‑фикшн? Фэнтези? Пожалуйста… Урсула ле Гуин? Будьте любезны…
Несколько секунд его лицо было удивительно тупым. Потом просветлело.
– А‑а‑а… – с облегчением проговорил он. – Так это, значит, бывает?..
– Нет, – сказал я. – Не бывает. Ну чего ты уставился? Объяснить, почему не бывает? В шесть секунд, как любит выражаться наш общий друг Моторыгин… Ну вот представь: ты исчезаешь здесь, а возникаешь там, верно? Значит, здесь, в том месте, где ты стоял, на долю секунды должна образоваться пустота, так?.. А теперь подумай вот над чем: там, где ты возникнешь, пустоты‑то ведь нет. Её там для тебя никто не приготовил. Там – воздух, пыль, упаси боже, какой‑нибудь забор или, того хуже, – прохожий… И вот атомы твоего тела втискиваются в атомы того, что там было… Соображаешь, о чём речь?
Я сделал паузу и полюбовался Лёвушкиным растерянным видом.
– А почему же тогда этого не происходит? – неуверенно возразил он.
Был отличный весенний день, и за углом продавали пиво, а передо мной стоял и неумело морочил голову невысокий, оплывший, часто моргающий человек. Ну не мог Лёвушка Недоногов разыгрывать! Не дано ему было.
Я молча повернулся и пошёл за трёхлитровой банкой.
– Погоди! – В испуге он поймал меня за рукав. – Не веришь, да? Я сейчас… сейчас покажу… Ты погоди…
Он чуть присел, развёл руки коромыслом и напрягся. Лицо его – и без того неказистое – от прилива крови обрюзгло и обессмыслилось.
Тут я, признаться, почувствовал некую неуверенность: чёрт его знает – вдруг действительно возьмёт да исчезнет!..
Лучше бы он исчез! Но случилось иное. И даже не случилось – стряслось! Не знаю, поймёте ли вы меня, но у него пропали руки, а сам он окаменел. Я говорю «окаменел», потому что слова «окирпичел» в русском языке нет. Передо мной в нелепой позе стояла статуя, словно выточенная целиком из куска старой кирпичной кладки. Тёмно‑красный фон был расчерчен искривлёнными серыми линиями цементного раствора… Я сказал: статуя? Я оговорился. Кирпичная копия, нечеловечески точный слепок с Лёвушки Недоногова – вот что стояло передо мной. Руки отсутствовали, как у Венеры, причём срезы культей были оштукатурены. На правом ясно читалось процарапанное гвоздём неприличное слово.
Мне показалось, что вместе со мной оцепенел весь мир. Потом ветви вдруг зашевелились, словно бы опомнились, и по двору прошёл ветерок, обронив несколько кирпичных ресничин. У статуи были ресницы!
Я попятился и продолжал пятиться до тех пор, пока не очутился в арке, ведущей со двора на улицу. Больше всего я боялся тогда закричать – мне почему‑то казалось, что сбежавшиеся на крик люди обвинят во всём случившемся меня. Такое часто испытываешь во сне – страх ответственности за то, чего не совершал и не мог совершить…
* * *
Там‑то, в арке, я и понял наконец, что произошло. Мало того – я понял механизм явления. Не перенос тела из одной точки в другую, но что‑то вроде рокировки! Пространство, которое только что занимал Лёвушка, и пространство, которое он занял теперь, попросту поменялись местами!.. Но если так, то, значит, Лёвушка угодил в какое‑то здание, заживо замуровав себя в одной из его стен!
Я вообразил эту глухую оштукатуренную стену с торчащей из неё вялой рукой и почувствовал… Нет, ничего я не успел почувствовать, потому что в следующий миг с улицы в арку вошёл, пошатываясь, Лёвушка – целый и невредимый, только очень бледный.
– Промахнулся немножко, – хрипло сообщил он, увидев меня. – Занесло чёрт знает куда! Представляешь: всё черно, вздохнуть не могу, моргнуть не могу, пальцами только могу пошевелить… Хорошо, я сразу сообразил оттуда… как это? Телепорхнуть?
Вне себя я схватил его за руку и подтащил к выходу, ведущему во двор.
– Смотри! – сказал я. – Видишь?
Возле статуи уже собралось человека четыре. Они не шумели, не жестикулировали – они были слишком для этого озадачены. Просто стояли и смотрели. Подошёл пятый, что‑то, видно, спросил. Ему ответили, и он, замолчав, тоже стал смотреть.
– Это кто? – опасливо спросил Лёвушка.
– Это ты! – жёстко ответил я.
Он выпучил глаза, и я принялся объяснять ему, в чём дело. Понимаете? Не он мне, а я ему!
– Статуя? – слабым голосом переспросил Лёвушка. – Моя?
Он сделал шаг вперёд.
– Куда? – рявкнул я. – Опознают!
…Лёвушка шёл через двор к песочнице. Я бросился за ним. А что мне ещё оставалось делать? Остановить его я не смог. Мы шли навстречу небывалому скандалу. Стоило кому‑нибудь на секунду перенести взгляд с монумента на Лёвушку – и никаких дополнительных разъяснений не потребовалось бы.
– …значит, жил он когда‑то в этом дворе, – несколько раздражённо толковала событие женщина с голубыми волосами. – А теперь ему – памятник и доску мемориальную, чего ж тут непонятного?
– А я о чём говорю! – поддержал губастый сантехник Витька из первой квартиры. – Движение зря перекрывать не будут. Там его и поставят, на перекрёстке, а сюда – временно, пока пьедестал не сдадут…
– Трудился, трудился человек… – не слушая их, сокрушённо качала головой домохозяйка с двумя авоськами до земли. – Ну разве это дело: привезли, свалили посреди двора… Вот, пожалуйста, уже кто‑то успел! – И она указала скорбными глазами на процарапанное гвоздём неприличное слово, выхваченное из какой‑то неведомой стены вместе со статуей.
Нашего с Лёвушкой появления не заметили.
– Из кирпича… – Девушка в стиле кантри брезгливо дёрнула плечиком. – Некрасиво…
– Оцинкуют, – успокоил Витька.
– И рук почему‑то нет…
– Приделают! У них технология такая. Руки изготавливают отдельно, чтобы при транспортировке не отбить.
– Эх! – громко вырвалось вдруг у Лёвушки. – Не мог позу принять поприличнее!
Чуть не плача, он стискивал кулаки, и лицо его было одного цвета со статуей. Все повернулись к нам, и я закрыл глаза. Вот он, скандал!..
